Искра прошлого (СИ) - Закалюжная Людмила

— Так ты… отремонтировал разрушенную часть? — я не знала. Хотя неудивительно: усадьба меня никогда не интересовала.

— Через год после… трагических событий, — отец откинулся на спинку стула. — Попросил Якова, чтобы нанял рабочих, потом еще Гриша ездил, а я вот отправляюсь с тобой впервые после… всего.

Когда мы вышли на улицу, и я быстро юркнула в карету, прячась от нарастающего дождя, Юрка отдал папе письмо, сказал, что принес мальчишка. Отец разорвал конверт, а после прочтения смял бумагу и забрался в карету.

— Краснов отказался, — мрачно проговорил папа. — Тянул три дня с ответом. А сегодня — записка. Вежливо ссылается на договоренности с другими. Поэтому, якобы, не может.

«Сердце Феникса» отозвалось — не успокаивающим теплом, а тревожным, колючим жаром, будто кулон предупреждал об опасности.

— И что теперь делать? — тихо спросила я, понимая, что Орден постарался. Либо запугал Краснова, либо хорошо заплатил.

В глазах отца бушевала беспомощная ярость.

— Остается один Фролов, — произнес папа, снимая цилиндр. — Только он и Краснов продают такие детали. У остальных купцов — другой товар.

Отец ударил кулаком в ладонь — резко, бессильно.

— И этот негодяй все знает! Чувствует, что мы у него на крючке. Теперь цены и сроки будет диктовать он. Я уверен. Будет еще хуже. Фролов и так себя ведет как довольный петух: распустил хвост и гордо выпятил грудь.

Не могло ли это быть последствием моего вмешательства? Крошечное изменение — попытка уйти к Краснову — и будущее на глазах становилось иным, зыбким, как трясина. Фролов превращался в единственную нить, за которую мы могли ухватиться. И я знала, кто держит другой конец этой нити. Орден Черного Феникса.

«Думай, Алиса! Вспоминай! Не может быть, чтобы только Фролов торговал нужными нам деталями».

—Поеду завтра в столицу, — хмуро произнес отец. —Искать другого поставщика. Только это снова потеря времени. У Константина Борисовича я теперь принципиально ничего брать не буду. Завтра отправлю к нему Гришу с отказом.

Карета свернула с большой дороги. Колеса глуше зашуршали по заросшей колее, задевая жухлые стебли травы. Дождь все так же размеренно барабанил по крыше, а мы тем временем оказались в сосновом бору. Воздух сразу переменился — пахло смолой, влажным мхом, преющей листвой. Вид знакомых, но полузабытых мест, казалось, снял с души отца очередной слой защиты, обнажив старую, неутолимую боль. Он повернулся ко мне, и в его глазах стояла та самая тоска, что жила в нем все эти годы.

— Мой отец, — начал папа тихо, — сказал мне: «Выберешь Елену — вычеркну из завещания». А я посмотрел на этих купеческих дочек, которые только о бриллиантах да балах думают, и понял — нет. Твоя мама… в ней был огонь. Настоящий. А на брюзжание купцов мне было наплевать.

— Но почему дед был против? — не удержалась я.

Папа усмехнулся, но в глазах не было веселья:

— Считал, что я принижаю род. Горские десятилетиями держали монополию на уральские минералы, а я связался с мещанкой-ювелиршей. Не пара. Правда, потом мои связи с Горным департаментом понадобились, так что семья проглотила.

Наступила тягостная пауза. Собравшись с духом, я задала вопрос, который жег мне душу:

— Папа, а ты тоже… думаешь, что с мамой произошел… несчастный случай? — прошептала я, чувствуя, как сжимается горло.

Отец взглянул на меня. Он не торопился отвечать, раздумывая, как поступить. Пришлось его подтолкнуть:

— Потому что… странно это все, — я говорила тихо, подбирая слова, будто ступала на тонкий лед. Папа должен был мне доверять, а он считал, что я слишком мала для подобных тем. В его взгляде читалось сомнение, будто он взвешивал, стоит ли раскрывать мне тайны, которые я, якобы, пока не в силах понять. — Мама столько раз спускалась в подвал… Что она там делала? Ты знал?

— Там был ее храм, — проговорил он наконец. — Все, что осталось от наследия рода Каравелла, и я рад, что… моя кровь все же пересилила.

Неожиданно карету тряхнуло на ухабе, и я увидела, как за окном возник придорожный крест, обвитый иссохшим шиповником.

— Ты… о чем? — Отец знал больше, чем говорил.

В книгах из библиотеки я искала хоть какую-то информацию о роде Каравелла, но ничего не нашла. О «Сердце Феникса» было полно разных легенд, а вот хранители в них выступали то на стороне добра, то на стороне зла. Особенно очерняли огненную магию сегодняшние религиозные деятели.

Раньше, в далеком прошлом, храм Творца был не просто зданием, а духовным и магическим центром империи. В столице он представлял собой грандиозное сооружение с куполом, напоминающим небесную сферу, где вместо звезд сияли Вечные свечи.

Искусство хранителей не ограничивалось простым выполнением ритуалов — оно представляло собой созидательный акт. С помощью пламени они как бы выстраивали мост между человеческим миром и Творцом. Возжигание Свечи становилось ключом к усилению влияния божественного начала в мире, к привлечению благодати, обретению защиты и сохранению магического равновесия. Такое действо несло в себе великую честь — но вместе с тем и непомерную тяжесть ответственности.

Если бы не случилась ужасная катастрофа «Пламя Гордыни», то и сейчас в нашем мире была бы магия, не требовалось бы придумывать заменитель артефактов, а монополия древних родов никогда бы не возникла.

В прошлые времена магия витала в воздухе, и каждый человек мог использовать силу, кто-то сильнее, кто-то слабее. Здесь все зависело от силы рода. Самая могущественная магия была у хранителей, поэтому им и досталась такая важная роль.

— Так, просто мои мысли. — Отец не отрывал взгляда от окна, где капли стекали по стеклу, оставляя за собой мутные дорожки. Его голос звучал задумчиво, словно он погрузился в воспоминания. — Елена любила осень, даже такую дождливую. Она ее успокаивала.

Больше мы не говорили ни слова. Только стук колес и капель дождя заполняли пространство кареты. Каждый думал о своем, глядя в окно на дорогу, покрытую желтыми листьями.

Кабинет архиерея Валериана находился в самом сердце Архиерейского дома в Мирограде, но путь к нему лежал через лабиринт потайных коридоров, известных лишь избранным. Это было место, где обитало «другое лицо» служителей Творца — тех, кто отвечал за сохранность нынешних религиозных ценностей в империи. Официально его преосвященство, викарный архиерей Валериан, числился в Канцелярии Духовного Надзора смиренным блюстителем догматов, ученым мужем, погруженным в богословские споры. Но камни этих потайных комнат помнили иное: здесь рождались предписания Братства Пепла, которые никогда не попадали в официальные реестры, и принимали людей, чьи имена стирались из всех списков.

Сама комната была аскетична: голые каменные стены, массивный стол из темного дуба, полки с фолиантами, чьи переплеты не содержали опознавательных знаков. Лишь в углу, в нише, стояла небольшая медная кадильница на трех ножках — стилизованное изображение птицы, похожей на феникса. В ней не курился фимиам, но от нее исходил слабый, едва уловимый аромат ладана и… озона. Запах старой, сдерживаемой силы.

Архиерей Валериан сидел за столом, перебирая четки из черного дерева. Его лицо, изрезанное морщинами, казалось непроницаемым. Перед ним лежал листок, испещренный неровным, торопливым почерком. Сообщение было кратким: «Горские прибудут завтра».

Дверь в кабинет открылась без стука. Вошел инок Ираклий — высокий черноволосый мужчина с пышной бородой, которую любил поглаживать в моменты размышлений. Он носил простую рясу из грубой шерсти, но под ней угадывалось подтянутое и сильное тело. Ираклий был из тех, кого в Братстве Пепла называли подвижниками — исполнители, очи и десница Творца в тени.

— Пришло донесение из усадьбы «Каменная Роза», — сказал архиерей. Его голос был низким, глуховатым, словно доносился из глубокого колодца.

— Сторож верен, — склонил голову Ираклий.

— Старик Никифор служит нам с тех пор, как мы устроили его сторожем в эту усадьбу. Он не ведает, какая важная роль ему досталась.