Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

Внедорожник завелся с третьего раза. Мотор скрипнул замерзшим железом, чихнул и нехотя затарахтел, стряхивая налипший снег со стекол. Я устроил Елену на переднем сиденье, укутав курткой и еще каким‑то одеялом, которое валялось сзади. Включил печку – и в кабину хлынул воздух из‑под капота. Пока еще такой же холодный, как снаружи, но уже готовый превратиться в спасительный жар.

Елена сидела молча. Не благодарила, не спрашивала, как я сумел ее отыскать и почему на мне огромные отцовские сапоги и куртка на несколько размеров больше нужного. Даже не пыталась рассказать, как попалась годуновским головорезам. И только когда я вернулся в машину, собрав разбросанное по опустевшему лагерю оружие, наконец, заговорила.

Точнее, спросила – видимо, ее больше всего на свете сейчас почему‑то волновала такая ерунда.

– Скажи… А у тебя с этой… – Глаза Елены блеснули в полумраке кабины, – с этой твоей Галкой – точно ничего не было?

Глава 22

– А значит, судари, настало время действовать!

Последние мои слова прозвучали в тишине. Мертвой, гробовой – даже часы на стене на мгновение смолкли. Такая обычно бывает или перед бурей, которая ломает и с корнями рвет вековые сосны в Тайге, или перед сражением. Когда боевая магия только копится в ладонях Одаренных, орудия молчат, первый выстрел еще не сделан, и даже негромкий щелчок карабина на ремне о приклад штуцера кажется раскатом грома.

Впрочем, сейчас так оно и было – нас ждало кое‑что покруче сражения или какой‑то там бури.

Я обвел глазами людей, стоявших вокруг стола. Обеденный зал Гром‑камня никогда не казался мне тесным, но сегодня в нем было не протолкнуться. Стулья сдвинули к стенам, чтобы вместить всех, и те, кому не хватило места, стояли вдоль стен или подпирали плечами дверной косяк.

На столе передо мной лежала карта. Большая, нарисованная от руки на нескольких наспех склеенных листах – Елизаветино и окрестности: дороги, леса, река, село с домами и старым детинцем, который по воле Годунова снова превратился в крепость. Общий план я набросал сам – после пары‑тройки полетов над лесом вспомнить очертания улиц было совсем несложно.

Потом кое‑что дополнил Сокол, старательно перерисовав ориентиры из блокнота – видимо, туда он заносил все сведения от разведчиков. За ним поработали Седой с сыновьями, а под конец еще и Гусь. Он в свое время ходил в Тайгу через вотчину Зубовых. Давно – но память у парня была отменная, да и художественные способности оказались получше наших. Еще полтора десятка закорючек превратили сомнительного вида линии и каракули в самый настоящий военный документ – грубоватый, зато вполне достоверный и разборчивый.

Достаточно, чтобы понять, с какой стороны ударить.

Я снова оглядел лица вокруг. Все, кого я мог назвать своими людьми, друзьями или хотя бы союзниками, были здесь. Горчаков возвышался над остальными мрачной седой громадиной. Дядя расположился у дальнего края стола, привычно хмурый. Сокол привалился к подоконнику с таким видом, будто его позвали на ужин, а не на военный совет – но наверняка не пропустил ни слова из сказанного. Старик Друцкий – коренастый, как пень, с заплетенной в косицу бородой, закрывал могучим плечом сына – свою темно‑рыжую копия помоложе. Жихарь торчал у двери, Аскольд стоял за моим плечом, а Седой с Иваном устроились в углу, поближе к выходу, по привычке держась на почтительном удалении от титулованных господ.

Все – кроме Урусова и Орлова. Из них по меньшей мере одного я мог бы назвать другом, однако и ему… особенно ему пока лучше не знать, что мы задумали. Чтобы не пришлось выбирать между дружбой и долгом перед короной, который его сиятельство градоначальник чтил превыше всего.

– Действовать, Игорь Данилович?.. Признаться, я не уверен. – Сокол отлепился от подоконника и шагнул к столу. – Гатчина отлично укреплена, и там мы выдержим нападение дружины хоть впятеро больше нашей. А если объединим силы – нас будет много. Зачем лезть на рожон, когда можно дождаться, пока Годунов придет сам?

– Потому что от людей не так много толку, когда заговорят орудия. – Я провел пальцем по карте, обводя место, где в последний раз видел пушки на походных лафетах. – У Годунова их не меньше шести, а скорее десяток, и вряд ли он решил сэкономить на снарядах. Укрепления Гатчины разобьют задолго до того, как из них выстрелят хоть раз.

Сокол поморщился, но кивнул – спорить здесь явно было не о чем.

– Тогда засада! – Младший Друцкий подался вперед и навис над столом, едва не уткнувшись рыжей бородой в карту. – Дадим им отстреляться по муляжам и укреплениям, а сами займем дома. Подпустим поближе и накроем огнем и магией. Один залп – и Годунов лишится трети бойцов, а то и половины.

– Но половина у него все же останется, – Рука старшего Друцкого легла на плечо сына, мягко отодвигая его в сторону. – А это полторы сотни штыков, а то и больше. Каждый отлично вооружен, одет в броню, обучен и верен роду Годуновых. Его сиятельство Борис Федорович не из тех, кто станет кормить неумех и дармоедов. – Друцкий на мгновение смолк и принялся барабанить короткими пальцами по столешнице. – Даже на укрепленных позициях бой будет немыслимо сложным, а самим идти в Елизаветино – сомнительная затея, Игорь Данилович. Нет, даже безумная. И к тому же у нас сейчас нет формальных причин…

– Годунов похитил мою дочь!

Горчаков шагнул вперед, и пол под ногами вздрогнул, а потом в обеденном зале вдруг похолодало, будто кто‑то открыл все двери и окна разом. Ледяные искорки мелькнули в глазах старика – аспект просыпался сам, без приказа.

– И едва не убил. Это не кажется вам достаточной причиной, Матвей Георгиевич?

– Прекрасно понимаю ваш гнев, друг мой. – Друцкий поднял обе ладони, но взгляд не отвел. – Однако мы едва ли имеем достаточно доказательств для такого обвинения. Игорь Данилович не оставил в живых тех, кого мог бы допросить граф Орлов у себя в ратуше. Боюсь, если попробуем обвинить Годуновых – они выйдут сухим из воды. Снова.

Я почувствовал, как на меня смотрят – не с упреком, скорее с тоской. Друцкий был прав, но лишь отчасти. Семь трупов в снегу у Невы – молчаливые свидетели, которые уже ничего не расскажут ни Орлову, ни государеву суду.

Мог ли я поступить иначе? Пожалуй. Изменило ли бы это хоть что‑нибудь? Нет, едва ли. Разведчики не носили никаких шевронов, и наверняка не называли бы имени своего господина – а тот, в свою очередь, не спешил бы заявить о своей причастности к похищению.

– Плевать. У нас нет доказательств? Что же прекрасно! – сказал я. Громко, во весь голос – так, чтобы услышали все. – Значит, обойдемся и без них. Я не собираюсь терпеть, что какой‑то столичный князек нападает на моих друзей и творит все, что ему заблагорассудится. Пограничье – наша земля, и пришло время напомнить об этом!

– И все же не следует забывать об осторожности, – отозвался дядя, не поднимая глаз от карты. – Если нападем сейчас – нас непременно выставят злодеями. Мятежниками.

– Значит, сделаем так, что выставлять будет уже некому. – Я сложил руки на груди. – Победителей не судят. Белозерский ждет нашего сигнала. В Москве тоже назревает буря, и лучшего момента может уже и не быть!

Я позволил тому, что держал внутри, выплеснуться наружу – не целиком, лишь малой части. Но и этого хватило: первородное пламя проснулось в груди, и от меня прокатилась волна – невидимая, но горячая и тяжелая. Отголосок той силы, что заставляла преторианцев идти за Стражем Тароном в самую безнадежную схватку – и побеждать там, где победить было невозможно.

Сейчас от того могущества осталось немного – но мой огонь все еще зажигал других. Я видел, как расправились плечи, как поднялись головы, а в усталых и встревоженных глазах людей вокруг вспыхнули недобрые огоньки.

– Я с тобой, Игорь. – Горчаков заговорил первым. Тяжело, ровно, будто бил молотом по наковальне. – Моему роду нанесли оскорбление, которое следует смывать кровью. У меня всего тридцать бойцов, но они прикроют спины твоим.