Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

Горыныч. Я успел увидеть змеиные пасти в огне – и каждая норовила вгрызться в металл. Где‑то за мешками засел Одаренный. Не сам Годунов, но кто‑то немногим слабее – крепкий первый ранг. Огонь рвал самодельный щит, и металл стонал, сминаясь и расходясь трещинами.

– Осторожнее! – Я навел пушку Пальцекрыла и выстрелил. – Все – огонь по укреплениям!

Заряд прошел над мешками и угодил во что‑то за ними. Грохнуло так, что даже Святогор качнулся от ударной волны. Ящик с боеприпасами – или с чем‑то посерьезнее: огненный столб ударил вверх, и в его свете мелькнули человеческие фигурки, взлетая в воздух изломанными деревянными куклами. Такое не пережить, будь ты хоть Магистром с магическим щитом.

Одаренный больше не отвечал магией – но дело свое он сделал.

Щит со звоном выпал из огромной руки – искореженный, оплавленный, от которого остался только каркас. А Руевит обмяк, будто из него разом выдернули все провода и трубки. Огромная фигура покачнулась, подалась вперед и застыла – не упала, но замерла, как памятник на площади.

– Отец!

Аскольд сорвался раньше, чем я успел его остановить. Побежал напролом через дорогу – мимо дымящихся обломков, мимо тел, по грязному снегу, перемешанному с землей.

– Стой! Не лезь! – рявкнул я и прогрохотал следом, на ходу расстреливая остатки ленты по копошащимся где‑то за остатками укреплений силуэтам.

Когда я подошел, Аскольд уже забрался на колено Руевита и вцепился в пластину кирасы, будто собираясь оторвать ее голыми руками. И, судя по тому, как скрипнул металл – вполне мог.

Волот стоял неподвижно, и на его груди дымилась оплавленная дыра. Жив‑камень еще пульсировал под броней, но чары потухли, и огромные стальные руки повисли вдоль туловища. На мгновение показалось, что Горчаков тоже мертв, но косматая голова вдруг зашевелилась, а с губ сорвался едва слышный стон.

– Отец! – выдохнул Аскольд. – Отец, что с тобой⁈

– Живой, – прохрипел Горчаков. И даже попытался улыбнуться. – Эту консервную банку не так уж легко вскрыть.

Чужая магия пробила пластину на груди, но до тела не достала – рассеялась где‑то в металлических внутренностях, среди деталей и сочленений. Однако вся боль, которую не могла ощутить сталь, досталась хрупкой человеческой плоти. Горчаков будто разом постарел еще на десяток лет, лицо побелело, а из уголка рта струилась тонкая алая ниточка – видимо, один из Горынычей ударил сильнее остальных, и что‑то внутри старика лопнуло.

– Ничего, мальчишки. Ничего. – Горчаков перевел взгляд с Аскольда на меня, а потом обратно – медленно, словно даже движения глаз стоили ему немалых усилий. – Еще поскрипит старый дуб… Только сегодня уж продолжайте сами, ладно?

Даже сейчас старик куда больше беспокоился о ходе боя, чем о собственной участи. И как бы мне ни хотелось сейчас остаться рядом, заняться раненым могли и другие – а нас с Аскольдом ждал детинец.

– Продолжить? Это мы с радостью, Ольгерд Святославович, – оскалился я. И уже разворачиваясь обратно к дороге, рявкнул во всю мощь: – За мной, судари! Пора навестить хозяев.

За спиной Руевита из сугроба поднялись две фигуры, закованные в доспехи из кресбулата. Отец и сын – невысокие, широкие, будто сказочные гномы, только со штуцерами вместо кирок. Младший Друцкий на ходу вытирал кровь с рассеченной скулы – аспект Жизни затягивал рану, и парень даже не морщился.

– Я займусь Ольгердом Святославовичем! – крикнул он мне вслед. – А вы… Задайте им как следует, судари!

Мы шагали к детинцу, и сопротивление таяло. Местные гридни отступали вверх по склону, к стенам, лишь изредка огрызаясь из‑за углов домов, из окон и с чердаков. Юркие темные фигуры стреляли и тут же бежали, потому что оставаться на месте означало умереть. Но уйти успевали немногие – картечница Святогора била без промаха, пожирая заряженную Аскольдом ленту, и с каждым ее рывком на руке один подсвеченный чарами силуэт падал и растворялся в сером полумраке.

Где‑то левее, за домами, слышался голос Жихаря – короткие, злые команды. Гридни рассыпались по дворам, выкуривая из щелей остатки годуновского воинства. Работали аккуратно, как я и велел – чтобы ненароком не зацепить кого‑то из жителей и не подставиться самим. Шли цепью, понемногу стягиваясь ко мне со всех сторон – в конце концов, цель у нас была на всех одна.

Дойти до детинца. Пробиться внутрь. И вытрясти душу из Годунова и Зубова.

Впереди дома стояли плотнее – мы подступали к центру Елизаветино и деревянные избы уступали место постройкам посолиднее и побогаче. Которые лишились дворов и заборов, зато сами сдвинулись к дороге и нависали над ней сплошными каменными или кирпичными стенами – так, что ветер уже не мог разогнать скопившуюся над улицей серую пелену.

– Ваше сиятельство!

Из дыма появилась знакомая фигура. Иван был покрыт копотью и ссадинами и где‑то потерял куртку – видимо, сбросил, чтобы не сгореть заживо. От левого рукава рубахи остались одни лохмотья, и прямо поверх обожженного плеча белел наспех намотанный бинт, но глаза смотрели шально и зло, а руки крепко держали штуцер – уходить с поля боя парень явно не спешил.

– Там картечница с чердака садит! – прорычал он сквозь зубы. – В доме засели намертво, собаки такие – не пройти! Надо бы их выкурить.

– Сейчас разберемся, – пообещал я.

И снова загрохотал вверх по склону – туда, где гремело, и в темноте за дымом мелькал сердитый огонек. Картечница садила с чердака двухэтажного кирпичного дома – нервно, захлебываясь, поливая улицу раскаленным свинцом. Пули вспахивали снег, стучали по стенам, рикошетили – и здесь гридни застряли намертво. Несколько человек жались к стенам, еще двое – кажется, Рамиль с Василием, подобрались чуть ближе, но дальше пройти пока не могли.

– Осторожнее, судари. – Я поднял левую руку. – Сейчас будет жарко.

Пушка Пальцекрыла с визгом выплюнула заряд, и угол чердака разлетелся кирпичным крошевом. Картечница замолчала, и вниз посыпались обломки кровли, доски и куски железа. Рамиль поднял руку, защищаясь от них, но Василия такие мелочи, похоже, нисколько не беспокоили. Он рванул к дому, выбил плечом дверь и ввалился внутрь, на ходу доставая из ножен на бедре короткий широкий клинок – вместо своего двуручника.

– Помогите им! – Я развернулся к гридням, которые шли за мной. – А потом – сразу к крепости!

Отсюда до детинца оставалось всего ничего, и по душу Годунова пришли не только мы. Откуда‑то с восточной стороны, из‑за домов, прилетали огненные сгустки и рвали каменную кладку стены. Похоже, кто‑то из господ офицеров решил, что охранять трофейные орудия на укреплениях у дороги – занятие скучное и недостойное. Впрочем, решил весьма кстати – на стенах годуновское воинство огрызалось вдвое злее.

– Заряжай!

Я отставил огромную руку назад, к Аскольду. Щелчок металла, звон – и готово. Парень работал быстро и ловко, будто всю жизнь только и делал, что менял ленты в картечнице.

– Это последняя, Игорь Данилович!

– Знаю. – Я с лязгом развернулся. – На сегодня мне точно хватит.

Сокол успел к детинцу даже чуть быстрее: раздался грохот, и из‑за угла каменного дома вышел Тринадцатый. Целый и почти невредимый – разве что от прожектора на плече осталось одно крепление, а секира в огромной стальной ручище сменилась жердью, явно выломанной из чьего‑то забора. Не знаю, с кем волот успел сцепиться, но вооружаться ему пришлось буквально на ходу. За бронированной спиной плотной толпой двигались гатчинские гридни. Если не все, то большинство уж точно – обошлись почти без потерь.

– Вперед, судари! – Я шагнул вперед, и голос Святогора эхом прокатился над горящими крышами. – Матерью клянусь, сегодня мы будем ужинать в господском доме!

В ответ со стен детинца грохнули штуцера – яростно, хором, и пули застучали по броне волотов и засвистели вокруг, выискивая цели. Кто‑то из гридней упал, хватаясь за простреленную ногу, но остальные лишь пригнулись и пошли быстрее.

За мной, за Тринадцатым, за огнем и грохотом, которые катились к древней твердыне, как лавина.