Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

Правда, Годунова это пока только злило.

Огромный клинок, подаренный Горчаковым, понемногу превращался в побитый со всех сторон огрызок, а я до сих пор не нанес волоту врага ничего серьезнее царапин. Годунов лишился пары украшений, золотую личину на шлеме пересекла полоса от лезвия, похожая на шрам, от которого и без того жуткую зубастую рожу перекосило еще сильнее. Но под орнаментом по‑прежнему лежал слой брони, и меч Святогора мог скрести по нему хоть до утра – толку бы не было.

Металл был лишь продолжением человеческой злобы. Годунов терял терпение и уже даже не пытался парировать или выцеливать – просто пер вперед, размахивая топорами. Огромные лезвия с шипением высекали искры из камней под ногами и крушили кладку стен там, где ему удавалось – почти удавалось – загнать меня в угол. Судя по реву из‑под вороненой с золотом брони, движители волота работали на пределе и жрали ману из жив‑камня с немыслимой скоростью.

Плюс вес доспехов, плюс чары на оружии… Каким бы ни был заряд, Годунов уже должен был потерять силы.

Но не терял. Двигался, как и в самом начале поединка – пусть и неуклюже, но так же мощно и проворно.

А вот я начинал уставать.

Перед глазами не было стрелки со шкалой, как у Сокола в Тринадцатом, но я и без прибора знал, что маны осталось всего ничего. Жив‑камень пульсировал все быстрее и короче, как измученное сердце – отдавал последнее, но уже едва мог питать энергией огромное металлическое тело.

Движения моего клинка замедлились, и Годунов почуял. Попер еще злее, загоняя Святогора в угол между стеной гридницы и господским домом. Прошелся топорами по кладке, высекая каменную крошку. Я ушел привычным движением, развернулся, чтобы ответить…

И замер.

Двор и стены крепости вокруг исчезли. Сменились душным и темным нутром машины, в котором от тесных металлических стенок отражался эхом мой собственный хрип. Чары отключились. Лишь на мгновение – но его Годунову хватило.

Когда мир вернулся, огромный черный волот уже был рядом. Топор обрушился на мой клинок – и сталь не выдержала. Меч переломился, как сухая ветка, разбросав осколки во все стороны, а второй удар пришелся в грудь. Святогор осел и врезался наколенником в камни, чудом не свалившись.

– Ну вот и все, ваше сиятельство.

Голос из‑под вороненой брони звучал механически, хрипло, с металлической вибрацией – в нем уже не осталось ничего человеческого. Будто против меня и впрямь сражалась машина, а не человек из плоти и крови.

– Славная история князя Кострова закончится здесь.

Удар. Топор прочертил в воздухе сияющий полукруг, снес наплечник и срезал кусок пластины с кирасы, высекая сноп искр и опрокидывая меня на спину. Я попытался подняться – и снова получил. На этот раз ногой: тяжеленный бронированный сапог врезался в бок, и Святогор рухнул шлемом в камни, разом теряя весь обзор.

Теперь я не видел ничего, кроме мостовой – только чувствовал, как она вздрагивает подо мной с каждым шагом волота Годунова. Звон, лязг, грохот.

Так ступает смерть.

Чары заботливо переключились на вид сверху. Видимо, чтобы я успел увидеть собственную гибель с высоты птичьего полета. Тринадцатый подался вперед, чтобы помочь – Сокол наверняка уже успел пожалеть, что оставил меня один на один с машиной почти вдвое больше Святогора. Аскольд, распахнув рот в беззвучном крике, бросился вперед – но дядя поймал его, обхватил и держал, не давая вырваться.

Правильно. Парень бы все равно не успел.

– Отлично. – Годунов навис надо мной, занося оба топора одновременно. Прорези шлема полхнули магическим огнем, а зубастая морда оскалилась, будто живая. – Убил отца – а теперь прикончу и сына!

Мир остановился.

Искры повисли в воздухе – оранжевые, неподвижные, будто светляки, приколотые к полотну полумрака. Пуля – кто‑то все‑таки выстрелил – неторопливо ползла через двор, медленно вращаясь и оставляя за собой крохтные горячие искры. Дым от пожаров застыл рваными лохмотьями, скрывая лица гридней у стен – раскрытые рты, и побелевшие от ужаса глаза.

Перстень, подаренный императором, сработал даже под броней Святогора. Даруя мгновения – а вместе с ними и жизнь.

Я уперся стальными ладонями и попытался подняться, но тело не слушалось. Жив‑камень едва теплился в груди, в глазах плыло – я будто сквозь туман видел, как топоры Годунова опускаются к моей спине. Медленно, неуклюже, но увернуться я все равно не мог – не хватало мощности.

– Вырубай лишнее, железяка, – прохрипел я. – Всю энергию – в движители!

Не знаю, делал ли так кто из Костровых. Но Святогор послушал – и разом отключил три четверти своих магических умений. Черный с золотым волот и двор вокруг померкли, сжавшись до двух узких прорезей в шлеме. Ни обзора, ни подсветки, ни чутья – только слепая мертвая броня вокруг.

Зато металлическое тело снова меня слушалось.

Я перекатился в сторону, уходя от удара – тяжело, со скрежетом, и топоры со звоном врезались в камень. Святогор поднялся на одно колено, и стальная рука скользнула по бедру – туда, где на броне висели ножны. Я не видел ничего, но и не нуждался в зрении – чего сложного в том, чтобы найти на ощупь собственную ногу?

Металлические пальцы стиснули рукоять. Тоже огромную, втрое длиннее, чем раньше – как раз под ладонь волота. Разлучник вспыхнул, забирая остатки маны отовсюду, где мог дотянуться. Из жив‑камня, из Основы, из самого воздуха – первородное пламя засияло на лезвии, и даже сквозь узкие прорези шлема я увидел его свет. Для волота фамильный клинок был не больше кинжала, но так даже лучше – удобнее орудовать в ближнем бою, когда между тобой и врагом не осталось ничего, кроме брони.

Я не видел Годунова, зато собственное тело чувствовал как надо – и не промахнулся.

Клинок Разлучника со скрежетом скользнул по вороненой стали, нащупывая слабое место – щель, трещину, стык между пластинами – что угодно. И когда оно, наконец, нашлось – с сердитым воем ушел под доспех волота по самую рукоять.

Годунов взревел, будто сирена. От низкого и хриплого крика броня Святогора вздрогнула, как колокол, и сама зазвенела, резонируя – но послушно повторила движение. Я провел рукой вверх, вспарывая металл и плоть, и Разлучник не выдержал. Лезвие разошлось осколками в чужом теле, и в ладони осталась только рукоять.

Но я уже не нуждался в мече. Огромные пальцы Святогора отогнули вспоротую сталь, как жестянку, нырнули под броню, нащупали что‑то мягкое и податливое.

И потащили. Раздался хруст, потом вопль, оборвавшийся хрипом – и все стихло.

Маны не осталось. Святогор тянул ее прямо из Основы, будто пил кровь, но я все же сумел встать на ноги. И выпрямился, поднимая над собой изуродованное и обмякшее тело.

– Вот ваш князь! И так будет с каждым, кто посмеет пойти против меня. – проревел я.

И швырнул на камни двора то, что осталось от его сиятельства Федора Борисовича.

Когда эхо от моего голоса затихло, со всех сторон навалилась тишина. Такая, что я и на мгновение решил, что умер, – но сердце стучало. Быстро, гулко, отдаваясь в ушах и в металле вокруг. Под броней было душно, как в бане. Пот заливал глаза, и я понял, что сейчас просто‑напросто задохнусь.

Святогор поднял руки. Медленно, со скрежетом – на каждую будто подвесили по наковальне. Пальцы скользнули по шлему, нащупали крепление. Просто оторвали – возиться с механизмом уже не осталось сил.

И в разгоряченное лицо ударил воздух. Влажный, морозный, горький от дыма и пахнущий гарью и каменной крошкой. После душного нутра волота он казался сладким и чуть терпким, как мед, который бабушка добавляла в чай. Я вдохнул – глубоко, полной грудью – и мир вокруг снова обрел цвет и объем.

Двор. Огонь на крышах гридницы, который уже никто не тушил. Тела – своих и чужих – у стен и в проеме ворот. Волот Годунова стоял неподвижно – мертвая гора металла с дырой в груди, из которой еще капала кровь. Рядом – Тринадцатый, уже без шлема, Сокол глядел на меня сверху вниз с таким выражением, будто очень хотел сказать что‑нибудь ехидное, но впервые в жизни не мог подобрать слов.