Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

Ворота детинца – старые, из толстенных дубовых досок, с потемневшими от времени огромными петлями – выглядели внушительно. Для человека – но для волота они были немногим прочнее заборов, которые я сносил, шагая через Елизаветино.

Один удар бронированного сапога – и створки влетели во двор, как выбитые зубы. Одна сорвалась и грохнулась снег, а вторая повисла на единственной уцелевшей петле, жалобно поскрипывая. Святогор шагнул в проем – и я оказался за стеной детинца.

За мной двинулся Тринадцатый. Армейский волот не прошел по высоте, да и в ширину даже не пытался вписаться, и по его доспехам загремели камни, покидая древнюю кладку. Ворота стали еще чуть шире – и следом за нами через них в детинец ворвались гридни.

Двор оказался довольно просторным, однако спрятаться у входа было негде, и годуновские разбегались, как тараканы – в гридницу, в господский дом, к задним воротам, к которым наверняка уже подступали Друцкие с дружиной. Кто‑то швырнул заклинание – огненный сгусток ударил в стену рядом со мной, брызнув искрами. Кто‑то стрелял из окон – нервно, бестолково, куда Матерь пошлет.

Я дал очередь из картечницы, и стекла лопнули, из проемов полетели щепки, пыль, и стрельба стихла окончательно. На мгновение воцарилась тишина. Даже в селе за стенами детинца штуцера вдруг смолкли – бой будто замер, чтобы набрать воздуха.

А потом раздался треск.

Не выстрел, не заклинание – другой. Тяжелый, протяжный хруст дерева – будто кто‑то огромный и очень сильный не торопясь переламывал надвое здоровенное бревно. Звук шел из сарая под боком у господского дома – приземистого строения с широкими воротами.

Вернее, с тем, что было воротами, пока верхний край проема не разошелся вместе со створками, выпуская ревущую моторами громадину. Для которой оказался слишком мал даже сарай, способный легко вместить два армейских грузовика. Бревна посыпались вниз, скользя по броне – металлическое чудище без усилия снесло верхнюю часть стены.

Темное, почти черное – кресбулат и вороненая сталь, покрытые золотым орнаментом, который светился в отблесках пожаров. Огромные пальцы сжимали рукояти двух топоров – тоже гигантских, явно не под человеческую руку. На лезвиях полыхали чары – то ли Огонь, то ли магия покруче, от которой Основа внутри тут же откликнулась тревожным гулом.

И я, наконец, сообразил, что его сиятельство Федор Борисович прятал в здоровенном деревянном ящике, который приехал из Москвы.

Волот был огромен. Не просто больше Святогора – даже Руевит с Тринадцатым рядом с ним показались бы весьма компактными. А пропорции – неестественные, в которых уже не осталось и намека на человеческую фигуру – только добавляли ему основательности и грозной силы.

Четыре с половиной метра. Может, даже больше. Тонна с лишним брони, движителей и магии, уже готовой обрушиться на незваных гостей, посмевших ворваться в детинец. Волот одним своим видом давил так, что бойцы – и мои, и годуновские – попятились, расступаясь. К стенам, в гридницу, обратно за ворота – куда угодно, лишь бы ненароком не оказаться на пути у металлических титанов.

Будто дружно хотели сказать: дальше разбирайтесь сами – эта схватка не для людей.

Волот шагнул вперед, и двор содрогнулся. Прорези шлема вспыхнули еще ярче, озаряя детали шлема. Изящный, но жуткий орнамент в виде грозной зубастой морды из золота и кресбулата.

Лицо машины нисколько не напоминало человеческое – но я знал, кто скрывается под ним.

– Изо всех сил постараюсь помочь, ваше сиятельство! – Голос Сокола загудел из‑под брони Тринадцатого – нервно, но с привычным ехидством, которое не могла задавить даже гигантская машина напротив. – Однако ничего не могу обещать. Заряд на самом дне – от силы восемь процентов, и к тому же…

– Благодарю. Но лучше отойдите‑ка в сторону, господин фельдфебель. – Я крутанул в руке огромный клинок. – Этот бой – мой.

Глава 26

Я шагнул вперед – без особого намерения или плана, просто чтобы оставить за собой первый ход.

Пара шагов, не больше. Несколько секунд – но и этого хватило, чтобы двор вокруг опустел. Люди чувствовали разрушительную мощь – даже те, кто привык к оружию и магии – и уступали дорогу. Без приказа, без окрика. Бойцы, мои и чужие, отхлынули к стенам, как вода от раскаленного металла. Кто‑то юркнул обратно за ворота, кто‑то вжался в стену гридницы, и уже через мгновение посреди двора не осталось никого, кроме двух волотов.

Правда, для таких гигантов двор все же оказался тесноватым. Я еще не успел поднять руку, а волот Годунова уже был рядом – куда ближе, чем мне хотелось бы его подпускать. Огромный, черный, в отблесках пламени от горящего сарая. Золотой орнамент на броне отбрасывал хищные блики, и зубастая морда на шлеме скалилась, будто радовалась предстоящей схватке.

Пушка Пальцекрыла взвыла и плюнула заряд. Потом сразу – второй. Я не пытался навредить всерьез, просто прощупывал. Хотел прикинуть, чего стоят доспехи огромной машины, и как она будет двигаться, уходя от атаки.

Волот Годунова не двигался вообще. Стоял, позволяя плазме температурой в пару‑тройку тысяч градусов растекаться по пластинам кирасы. Не прозевал – нарочно демонстрировал неуязвимость: броня тускло мерцала, поглощая жар – но оставалась целой.

А потом Годунов рванул вперед. Полторы – нет, скорее две – тонны металла понеслись на меня с такой скоростью, что я едва успел среагировать. Движители под броней взвыли, стальные сапоги проехали по заснеженным камням, но я все же убрал Святогора в сторону. Вовремя – попади мы под эту махину, было бы хуже, чем угодить под поезд.

От атаки в лоб уйти удалось – но в меня уже летел топор.

Я подставил клинок. Грохот, искры – от удара вздрогнул не только доспех волота, но мое тело – все целиком, от ладони до пяток, и на стали осталась зазубрина размером с пару пальцев. Я успел заметить, как чары на лезвии годуновского топора вспыхнули перед ударом – желтоватое, злое свечение, которое на мгновение разогнало тени по всему двору.

Чужая магия не смогла разрубить мое оружие целиком – но покалечила изрядно.

По сравнению с этим мой ответный удар выглядел, пожалуй, смешно. Я крутанулся на месте и выбросил руку – достал Годунова в спину, туда, где броня просто обязана быть слабее и тоньше, чем спереди. Но клинок весом в двадцать с лишним кило лишь беспомощно скользнул по вороненой стали. Там, где прошло лезвие, остался едва заметный след – даже не порез, так, царапина.

Которую я едва не разменял на прямое попадание топором по шлему. Если волот Годунова и был новоделом, то запредельного уровня – соперничать с ним в проворстве и точности движений не смогли бы ни Руевит, ни уж тем более здоровяк‑Тринадцатый.

В технологиях Древних, похоже, знал толк не только Катя. Механизмы под черной с золотом броней работали совсем не так, как грубые железки с тульских и ижевских заводов. Ни скрежета, ни хруста непокорного металла – волот Годунова двигался с гладким, почти мелодичным гулом, в котором слышалось наследие совсем другой эпохи. Негромкое пение сочленений, мягкий рокот приводов – будто машина не сражалась, а плясала.

Только пляска ее выходила злой и дерганой. Топоры крутились, как крылья мельницы. Попади хоть один точно в цель, броня Святогора могла и не выдержать. К счастью, по большей части лезвия пока вспарывали воздух – при всей своей силе и проворстве двигался Годунов не слишком изящно.

Сказывались пропорции – совсем не похожие на человеческие. Слишком низкий центр тяжести, слишком широкий торс. В самый раз, чтобы нести наплечники и кирасу – полтонны кресбулата и вороненой стали – но для фехтования такая фигура не годилась. Да и ноги коротковаты – не попляшешь. Годунов полагался на скорость и запредельную мощь, а я отступал и юлил, стараясь использовать всю длину клинка – единственное преимущество.

Не считая ловкости, конечно. Я провел в доспехах Святогора достаточно, чтобы слиться с машиной. Металлическое тело продолжало движения моего собственного – скользило по камням бронированными сапогами, уходило от зачарованных топоров и тут же возвращало удар острием меча. Я кружил, выписывал пируэты, пользуясь каждым отведенным мне метром двора, каждым шагом – то прижимаясь к стене, то отскакивая обратно в сторону ворот.