Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

Шума мы наделали изрядно, но пока никто не стрелял. Село будто вымерло – ни огонька в окнах, ни голоса, ни собачьего лая. Только скрип снега под сапогами и размеренный лязг волотов. И я уже даже всерьез начал опасаться, что веду людей прямиком в засаду, когда наткнулся на первое тело.

Плечистый парень в черной теплой куртке с годуновским шевроном лежал на истоптанном снегу, раскинув руки и уставившись в небо остекленевшим взглядом. Рука до сих пор сжимала револьвер – достал, но воспользоваться не успел – а горло было перерезано от уха до уха, чисто и аккуратно, как бритвой. Следов рядом я не увидел – только подмерзшее темное пятно крови вокруг головы.

Второй гридень валялся ничком шагах в двадцати, у чьей‑то калитки – этот даже не потянулся за оружием. Третий нашелся дальше по улице, прислоненный к забору так аккуратно, что издалека можно его было принять за уснувшего на посту часового.

Галку даже не пришлось просить расчистить нам дорогу – сама решила прогуляться по северной окраине. Две минуты, три трупа. Не так уж мало, учитывая обстоятельства.

Мы шагали через Елизаветино, лязгая металлом. Рахметов со своими уже ушел на восток, к дороге – сорок пять солдат, несколько молодых офицеров. Их я не стал гнать на штурм – отправил к укреплениям на въезде в село. Выдать пару залпов, ударить в штыки и захватить орудия с картечницами.

Сокол с гатчинскими оттянулся левее – прикрывать фланг и поддержать Рахметова, если придется. Мы с Горчаковым взяли курс прямо на детинец, а Друцкие со своими бойцами уже ушли к западу, чтобы потом ударить с тыла.

И как раз им‑то и не повезло.

Где‑то совсем близко – через улицу или две – раздались крики, а потом громыхнул выстрел. Эхо не успело стихнуть, а ему уже ответил залп штуцеров. Потом картечница – нервно, захлебываясь, будто стрелок давил на гашетку от страха и лупил чуть ли не вслепую.

Похоже, Годунов кое‑что смыслил в военном деле. Готовясь к маршу на Гатчину, он все же подумал и об обороне – поставил укрепления не только на окраинах, но и в самом селе. Если не у каждой избы, то уж точно на перекрестках дорог, ведущих к детинцу. Местных гридней застали врасплох – однако сдаваться они явно не спешили

– Друцких прижали! – крикнул я, и голос Святогора прокатился над крышами. – Надо бы помочь их сиятельствам!

– Непременно поможем! – отозвался Горчаков откуда‑то справа. Голос загудел из‑под нагрудных пластин Руевита – глухо, мощно, как из бочки. – За мной!

Я тоже не отставал – рванул на шум напрямик. Свалил забор, прогрохотал броней через сад и на полном ходу вломился стену ветхого сарая. Раздался треск, и во все стороны полетели щепки, пыль и перья. Обломки досок глухо стучали по броне, вокруг с воплями метались куры, и только петух, похоже, нисколько не испугался. Он расправил крылья, разом став втрое больше, и с громким боевым кличем бросился на Святогора, явно намереваясь как следует клюнуть его куда‑нибудь чуть ниже колена.

Но не успел – Аскольд, как и положено настоящему оруженосцу, считал своим долгом защищать меня от любой, даже столько незначительной угрозы.

– А ну кыш! – рявкнул он, бросаясь вперед. – Пошел вон отсюда!

От пинка армейского ботинка петух отлетел, как футбольный мяч, и с недовольным кудахтаньем взмыл под крышу курятника – а я уже шагал вперед.

Прямо сквозь чьи‑то сени. Святогор вывалился из дома на улицу, по пути раскрошив крыльцо, и по броне тут же застучали пули. Аскольд первым заметил угрозу. Швырнул заклинание, и ледяная вспышка озарила фигуры, бегущие откуда‑то со стороны дороги на Гатчину. То ли подкрепление к перекрестку, то ли дозорные, поднятые по тревоге. Человек десять, может, чуть больше – они имели глупость выйти на открытое место.

И тут же поплатились.

Я перебросил клинок в левую руку, нащупал гашетку, и картечница затрещала, выплевывая гильзы. Трое или четверо упали сразу, остальные бросились в стороны – но уйти не успели. Чары Святогора заботливо подсветили силуэты, превращая их в бегущие мишени. Магия видела даже тех, кто прятался за заборами и сараями – не хуже тепловизора, до которого местным технологиям оставалось еще полвека. Алые контуры метались среди построек, и каждый раз, когда один из них замирал на мгновение, я давил на гашетку.

Несколько секунд – и улица опустела. Кто‑то лежал на снегу, кто‑то успел убраться, и лишь дымок от последней очереди таял в морозном воздухе. Здесь сражаться было уже не с кем – только вдалеке, над темными крышами домов в центре Елизаветино, возвышался детинец. И на его башне, подсвеченной отблесками то ли прожектора, то ли пожара, трепыхалось знамя – уже не зубовское. Его сиятельство Федор Борисович явно не стеснялся заявить, кто тут на самом деле хозяин: сине‑желтое полотнище сменилось на продольное двухцветное, с той самой птичьей лапой.

И отсюда почему‑то казалось, что годуновская курица держит свою саблю уже не так уверенно, как раньше.

Но туда еще предстояло добраться. А пока – разве что слегка подсветить будущую цель.

Пушка из пасти Пальцекрыла взвыла, набирая мощность. Жив‑камень в груди Святогора отозвался глухим гулом, и я почувствовал, как энергия хлынула по металлическому плечу. Первый заряд ушел чуть выше – немудрено с такого расстояния – зато второй угодил прямиком в башенку, и верхушка кладки с грохотом разлетелась каменными брызгами. Знамя с птичьей лапой покосилось, повиснув на обломке древка, полыхнуло и в детинце вдруг стало куда светлее, чем полагается в такую ночь.

Если его сиятельство Федор Борисович и спал до этого – сейчас точно проснулся.

Мы шли на помощь Друцким, и там, где из окон гремели штуцера годуновских гридней, крыши тут же вспыхивали. Мокрая от снега дранка занималась плохо, и огонь только гулял по ней сверху, не решаясь взяться за стропила, но дыма хватало, и в его пелене мелькали тени: свои и чужие, живые – и уже нет.

Откуда‑то слева раздался рык – низкий, утробный, от которого даже у меня по коже пробежали мурашки. Вулкан мелькнул оранжевой искрой между домами, кто‑то закричал – но крик тут же оборвался хрипом. Выстрел, второй – пуля высекла из шкуры огневолка сноп искр, будто ударила в наковальню, но тот даже не сбился с шага. Только засиял еще ярче, рванул прочь – и забор позади него вдруг вспыхнул, как промасленная ветошь.

Я даже не стал провожать Вулкана взглядом. Ему ничего не грозило – подаренная Тайгой меховая броня держала пулю не хуже доспехов из кресбулата.

Аскольд отстал на пару шагов, но тут же нагнал, придерживая звякающие ленты с патронами, а за ним из дыма с лязком показались Рамиль, Василий и дядя – три угловатые фигуры, уже успевшие сменить штуцера на меч и секиры.

Перекресток открылся, как развороченная рана. Мешки с землей, сложенные в полукруг, уже горели, но оттуда сердито стрекотала картечница и огрызались стрелки. На снегу остались два или три тела – видимо, рванули на приступ, но так и не добрались. Самих Друцких я не видел: они то ли отошли, то ли залегли где‑то за сугробами на обочине улицы и ждали, пока мы придем на выручку.

И мы пришли.

– За мной! – крикнул я, поднимая гигантский меч и снова устремляясь вперед.

Но Горчаков меня опередил. Руевит вывалился из‑за углового дома, сломав забор плечом, и попер через перекресток, выставив перед собой щит и чуть пригнувшись, будто шел против ветра. За его широкой спиной прятались ижорские гридни – десяток, может, полтора – и лишь изредка высовывались, чтобы выстрелить в ответ.

Картечница на мгновение смолкла, но тут же нашла новую цель. Пули забарабанили по металлу, со звоном высекая искры, но Горчакова было не остановить. С каждым шагом укрепления становились все ближе – старик шел, как тяжелый штурмовой танк.

И вдруг замер.

Его щит вспыхнул, объятый пламенем. Не просто огнем – ударной мощью аспекта, от которого воздух загустел и вздрогнул. Заклинание еще не успело догореть, а из‑за укреплений уже летело следующее. Второе, третье – залпом, без паузы, как бьет хороший стрелок, не опуская штуцера.