Старая императрица не выражала ничего. Но Арина слишком хорошо уже научилась замечать опасное отсутствие реакции: когда человек не возражает не потому, что согласен, а потому, что запоминает.
Церемонию пришлось завершать иначе.
Имя было произнесено повторно уже без полного круга вокруг чаши. Рейнар сам коснулся пальцами лба ребёнка и тихо повторил короткое: Элар. Жрица довела ритуальную формулу до конца с таким лицом, будто проглатывала раскалённый металл. Двор склонился. Колокол в дальней галерее ударил трижды, возвещая, что имя признано. Формально всё состоялось.
На деле же состоялось куда большее.
Когда церемония закончилась, люди не расходились сразу. Они медлили, поворачивались, делали вид, что поправляют траурные ленты или обмениваются несколькими словами, но Арина чувствовала: им хочется смотреть. На нее. На ребенка. На императора рядом.
Она устала от взглядов так, что почти физически болели плечи.
— Уходим, — сказала она тихо, не оборачиваясь к Рейнару.
— Приказ отдаю я, — ответил он так же тихо.
— Тогда отдайте его быстрее, пока он снова не сорвался.
На этот раз она почти ожидала резкости в ответ.
Вместо этого услышала короткое:
— Уходим.
Стража сомкнулась вокруг них плотнее, чем раньше. Но плотность эта не успокаивала. Наоборот — раздражала, потому что теперь каждая лишняя фигура казалась угрозой, а каждая чужая рука слишком близкой к ребенку.
По пути назад дворец уже гудел шепотом.
— Видели?
— Он встал рядом с ней.
— При всех.
— После смерти королевы...
— Это уже не просто милость.
— Это почти место.
— Для кого? Для нее? У трона?
Арина шла, слыша каждое слово, и только сильнее чувствовала, как горячее маленькое тело на ее руках снова становится напряженным. Элар не плакал, но его пальцы, совсем крошечные, сжались так крепко, будто держались не за ткань, а за саму жизнь.
— Тише, — шепнула она.
Рейнар услышал и ускорил шаг.
Детское крыло встретило их почти облегчением: тишиной, приглушенным светом, узким коридором без толпы. Но облегчение длилось недолго.
Стоило им войти внутрь, как Арина почувствовала неладное.
Не запах. Не звук. Что-то в самой ткани пространства.
Охранная печать у входа в детское крыло всегда ощущалась едва уловимым напряжением воздуха — как сухой ток над кожей, как холодная струна, натянутая не для глаз, а для вторжения. Теперь этого ощущения не было.
Вообще.
Она остановилась так резко, что стражник за спиной едва не налетел на нее.
— Что? — сразу спросил Рейнар.
Арина подняла голову к косяку.
Тонкая серебряная нить печати, которую она замечала раньше только боковым зрением, исчезла. Не разбита — будто погашена. Снята. Выключена.
Холодок прошел у нее по позвоночнику.
— Печать, — сказала она. — Ее нет.
Рейнар вскинул взгляд к двери. Лицо у него изменилось мгновенно.
— Кто дежурил здесь? — рявкнул он.
Двое стражников у входа побледнели.
— Она была, ваше величество... еще недавно... — выдохнул один.
— “Еще недавно” — это не ответ!
Но Арина уже не слушала.
Потому что внутренняя дверь детской была приоткрыта.
Совсем чуть-чуть.
Наследник у нее на руках вдруг резко застонал, выгнулся и заплакал — не от боли, не от жара. От ужаса, который маленькое тело не умело назвать иначе.
Арина метнулась внутрь.
Колыбель стояла на месте. Стол — тоже. Пелёнки, вода, полотна, ленты. Всё было так, как оставили. Слишком так. Слишком нетронуто для комнаты, в которую только что вошла паника.
Ивены не было.
Пустота ударила в лицо как пощечина.
— Ивена? — выкрикнула Арина и сама услышала, как рвется ее голос.
Никто не ответил.
Тогда она увидела.
На полу, у дальней стены, возле узкого прохода к внутренней галерее, лежала одна из детских накидок — смятая, будто ее уронили на ходу. Рядом — след сорванной ленты. И еще дальше, почти под самой шторой, тонкая царапина на камне, словно по нему что-то проволокли.
Сердце у Арины остановилось на долю страшной, пустой секунды.
Потом она поняла, что именно не так.
Слишком тихо.
Слишком легко на руках.
Слишком…
Она посмотрела вниз.
И мир рухнул.
Руки у нее были пусты.
Пусты.
Она не помнила мгновения, когда это случилось. Не помнила, как, на какой секунде, в каком движении, в каком коридоре, между чьими-то плечами, под чьей-то командой, пока она смотрела на печать или на дверь, ее руки остались без жара, без веса, без маленького тела, ради которого она держалась все эти дни.
Память не просто провалилась — она была выбита как зуб.
Арина вдохнула так резко, что воздух полоснул горло.
Нет.
Нет.
Она не уронила.
Не отдала.
Не могла.
Но рук было достаточно, глаз было слишком много, и они только что вошли в крыло, где печать отключили заранее.
Рейнар влетел в детскую за ней.
Одного взгляда ему хватило.
Он увидел ее лицо. Пустые руки. Открытую дверь. Смятую накидку.
И понял.
На этот раз он не замер.
На этот раз воздух в комнате будто взорвался от его ярости.
— Закрыть дворец! — ударил его голос так, что стекла в окне дрогнули. — Никого не выпускать! Ни одного крыла без досмотра! Перекрыть все галереи, лестницы, тайные ходы, выходы к храму и в северный сад! Наследник исчез!
