— Если ваш порядок привел к отравленному маслу в детской, я сломаю его с удовольствием.
Обе женщины замерли.
Всего на удар сердца.
Но Арина увидела этот удар.
И поняла: попала.
Не обязательно в вину. Но в больное место.
Прежде чем кто-то успел ответить, тяжелые двери зала распахнулись шире, и изнутри вышел Рейнар.
Он был в черном без золота, только на груди — знак солнца рода. Лицо строгим, почти жестким, глаза темнее, чем вчера. В присутствии двора он опять становился тем, кем привык быть: не мужчиной у детской, а императором, от одного взгляда которого тишина сама отступает назад.
Он скользнул взглядом по Эстаре, по Мейре, по Арине, по ребенку у нее на руках — и сразу понял, что происходит.
— Проблема? — спросил он.
Ни одна из женщин не ответила сразу. Потом Эстара склонила голову так безупречно, что это почти выглядело пародией на почтительность.
— Мы лишь пытались разъяснить порядок церемонии.
— Какой именно?
— То, что наследник должен быть внесен во внутренний круг женщиной древней службы, а не...
Она не договорила.
Но не договоренное прозвучало яснее ясного: а не городской акушеркой без рода, без имени, без права стоять так близко.
Рейнар перевел взгляд на Арину.
— Наследник отреагировал?
— Еще нет, — честно сказала она. — Но начал напрягаться.
Этого было достаточно.
— Тогда порядок будет другим, — сказал Рейнар.
Тишина вокруг них стала тяжелой, почти осязаемой.
— Ваше величество, — начала Мейра, — это против обыча...
— Мне повторить?
Он не повысил голоса. Но после этих слов даже Эстара опустила ресницы.
— Наследник войдет туда на тех руках, на которых не начнет гореть, — произнес Рейнар. — У кого с этим проблемы — могут обсудить их с собственной древностью после церемонии.
Эти слова услышали не только женщины перед ним. Их услышал коридор. Стража. Придворные у стены. Те, кто делал вид, что поправляет рукав, поправляет траурную ленту, просто проходит мимо. Двор всегда слышит то, что пахнет будущим скандалом.
И сейчас скандал только что получил имя, лицо и голос.
Эстара отступила первой.
— Как повелите, ваше величество.
Но взгляд, который она бросила на Арину, был уже не снисходительным. Он стал холодным и почти личным.
Рейнар пропустил Арину вперед.
Это тоже увидели все.
Солнечный зал был красив так, как бывают красивы места, предназначенные для власти: слишком высокие окна, свет, превращенный в символ, золото на темном камне, огонь в чашах, блеск металла, запах ладана и воска. Вдоль стен стояли придворные, советники, старые дамы, офицеры, женщины из родов, имеющих право на близость к наследнику, жрицы, представители храма. У дальней стены — старая императрица в черном с серебром, неподвижная, как выточенная из тонкого льда. Рядом — глава дворцовой медицины, белый, сухой, с лицом человека, который с удовольствием увидел бы здесь совсем другой исход.
В центре возвышался низкий помост с чашей огня и тонкой золотой дугой над ней — символ рода, в котором должно было быть произнесено имя наследника.
Стоило Арине войти, десятки взглядов ударили в нее сразу.
Не в ребенка. Сначала — в нее.
Вот она, женщина из ниоткуда, которую император провел вперед, поставил в круг, куда ее не должно было пустить происхождение. Вот она, та, о которой уже шепчут в коридорах. Та, кто не сгорела рядом с младенцем, а наоборот — заставила его успокаиваться. Та, из-за которой теперь в древних порядках дворца зияла трещина.
Наследник зашевелился на руках, почуяв перемену воздуха. Арина сразу почувствовала, как его жар становится суше.
— Не сейчас, — почти беззвучно прошептала она, качнув его ближе к себе.
Старая императрица заметила это и прищурилась.
Церемония началась с молитвы, потом — с перечисления имен предков, потом — с речей, в которых Арина слышала не смысл, а ритм двора: власть, кровь, солнце, наследие, огонь, династия, непрерывность. Всё это произносилось красивыми словами, пока она стояла с горячим ребенком на руках и думала лишь о том, сколько здесь людей, сколько белых тканей, сколько украшенных рукавов и сколько рук, умеющих приближаться не как убийцы, а как служба.
Храмовая хранительница подошла к огню.
Белое поверх траура.
Белые руки.
Но не она, поняла Арина сразу. Не потому что жрица казалась ей безопасной — здесь никто уже не казался. Просто ее белизна была ритуальной, жесткой, как камень алтаря, а не той тихой, домашней, женской, про которую, вероятно, писала королева.
Пламя в чаше дрогнуло.
Жрица произнесла древние слова, половины которых Арина не знала и знать не хотела. Затем повернулась к ребенку.
— Наследника надлежит поднести ближе к огню рода.
Эстара сделала почти незаметное движение, словно была уверена, что именно теперь ей дадут взять младенца хотя бы на миг. Но Рейнар не посмотрел на нее вовсе.
— Арина, — сказал он.
Только имя.
Без титула. Без уточнения. Без оглядки на весь зал.
Арина подошла к чаше.
Наследник проснулся окончательно.
Он не заплакал, но начал хмуриться, и золотой отсвет пробежал у него под кожей так явственно, что ближайшие к помосту люди непроизвольно подались назад. Арина почувствовала это движение толпы, как чувствуют ветер перед бурей. Не потому, что он уже срывает листья, а потому что меняет сам воздух.
— Быстрее, — тихо сказала она жрице.
— Вы учите меня ритуалу? — холодно спросила та.
— Я учу вас не доводить наследника до пламени посреди вашей красивой речи.
Рейнар услышал.
И, к удивлению всего зала, не осадил её.
— Завершайте, — приказал он храмовой хранительнице.
Жрица побледнела едва заметно, но подчинилась.
Имя прозвучало низко, торжественно, нараспев — длинное, родовое, с солнечным корнем в середине. Для двора. Для протокола. Для хроник.
