— И вы так спокойно это говорите?
— А что мне — кричать? — Старуха наконец повернула голову. Лицо у нее было осунувшееся, жесткое, с сеткой бессонной усталости под глазами. — Я при дворе тридцать лет. Здесь после смерти всегда торопятся с живыми. Чтобы никто не успел почувствовать пустоту.
Арина прислонилась плечом к косяку.
— Будут две женщины из древних родов кормилиц. Варн и Солвейн.
Ивена резко выпрямилась.
— Обе?
— Да.
— Тогда следите не только за ребенком. Следите за тем, кто кому кланяется.
— Вы знаете их?
— Варн — старый дом. Тихий, вязкий. Их женщины всегда возле детских, возле женских покоев, возле тихих разговоров. Солвейн — беднее, злее, но держатся за древнюю службу, как за последнюю законную гордость. И те, и другие слишком долго привыкли стоять рядом с колыбелью так, будто это их право от рождения.
— Кому больше доверяла королева?
Ивена помолчала.
— Последнее время — никому.
Это было честнее любого длинного ответа.
Переодевание оказалось не просто неприятным — унизительным в каком-то странном, дворцовом смысле. Служанки, оставленные Мирель, были вежливы, осторожны и делали всё так, будто касались не тела живой женщины, а будущего слуха о ней. Арина терпела, пока ей помогали застегнуть платье из темно-синего шелка без лишней роскоши, но с таким кроем, который сразу выдавал: это не слуги, не дворянка и не просто сиделка. Это кто-то, кому дали место, но не имя.
Волосы ей убрали высоко и строго. На грудь прикололи серебряную брошь с солнцем династии. Брошь была холодной, тяжелой и ложилась на ткань как клеймо.
Когда служанки отступили, Арина подошла к зеркалу.
Из него на нее смотрела не она вчерашняя — усталая городская акушерка с кровью на рукавах и пеплом на пальцах. И не придворная дама. Женщина, которую вытащили из ее жизни и поставили слишком близко к трону, не дав еще времени понять, кем она здесь должна стать и сколько ей за это придется платить.
Наследник недовольно завозился у Ивены на руках. Старуха держала его правильно, бережно, но стоило Арине повернуться, как ребенок потянулся всем маленьким телом именно к ней, и золотая искра, едва заметная, скользнула у него под кожей, когда его вновь переложили ей на руки.
— Вот и ответ, кому сегодня идти первой, — сухо сказала Ивена.
Путь к малому солнечному залу запомнился Арине запахом благовоний, воска и чужого ожидания.
Дворец готовился к церемонии, будто не было ни мертвого тела, еще не остывшего в траурных покоях, ни тайных записок, ни отравленного масла, ни беглых служанок. Слуги расправляли золотые ткани у входа, жрицы переносили чаши с огнем, у стен уже выстраивались дворяне в темном трауре, разбавленном слишком богатыми украшениями для дня скорби.
Скорбь при дворе всегда умела выглядеть дорого.
Когда Арина появилась в коридоре с ребенком на руках, разговоры не смолкли сразу. Они стали тише, изящнее, злее.
— Это она.
— В синем. Как будто уже имеет право.
— Император совсем потерял осторожность.
— Или осторожность потеряли все остальные.
— На руках у нее солнце рода, вы видели?
— Видела бы королева...
Последняя фраза ударила неожиданно сильно.
Арина не ускорила шаг. Не опустила голову. Не сжала губы демонстративно. Просто пошла дальше так, как ходят между горячими печами: зная, что жар есть с обеих сторон, и не давая ему заставить себя метнуться.
У входа в солнечный зал ее остановили.
Не стражники. Леди.
Одна из тех женщин, чьи лица всю жизнь складываются не из возраста, а из ранга. Высокая, стройная, в серебристо-белом трауре с черным жемчугом у горла. Волосы белокурые, лицо спокойно надменное, пальцы узкие и слишком красивые для тяжелой работы. Леди Эстара, поняла Арина еще до того, как та назвала себя.
Рядом стояла женщина старше, плотнее, с темными глазами и очень бледной кожей. Госпожа Мейра, надо полагать. Обе носили белое поверх траура: не яркое, не вызывающее, а именно то старое белое, которое на женщине при дворе означает не невинность, а право находиться рядом с младенцем, рождением, молоком, уходом.
Белое рядом со мной.
Арина почувствовала, как спина покрывается холодом.
— Простите, — мягко произнесла Эстара, и в этой мягкости было столько яда, что Арина сразу насторожилась сильнее, чем на грубую угрозу. — Вам, вероятно, не объяснили порядок.
— Объясните, — спокойно сказала Арина.
— Внутренний круг церемонии предназначен для крови, трона, рода и тех, кто служит ему по древнему праву. Вы можете стоять у второй колонны. Ребенка перед входом передадут мне или госпоже Мейре.
Вот так.
Не прямой удар. Не сцена. Просто вежливое выталкивание из самого важного места так, чтобы потом весь зал видел: да, эта женщина полезна, но знать свое место должна быстро.
Наследник, будто почувствовав тон этой бархатной вежливости, зашевелился и сморщился.
— Нет, — сказала Арина.
Глаза Эстары остались мягкими, но в глубине их что-то холодно блеснуло.
— Боюсь, вы не вполне понимаете.
— Боюсь, как раз понимаю очень хорошо. И потому повторю: нет.
Мейра тихо фыркнула, не как простолюдинка, а как человек, привыкший, что одного этого звука хватает, чтобы кого-то поставить на место.
— Ваше происхождение делает вас слишком смелой, — негромко заметила она.
— А ваше, видимо, слишком уверенным, что ребенок — это вещь, которую можно передавать из рук в руки ради приличия.
Белые пальцы Эстары чуть сильнее сомкнулись на складке юбки.
— Не вам судить о приличии при троне.
— Не вам решать, кому сейчас безопасно держать наследника.
Женщины уже не улыбались, хотя внешне их лица по-прежнему оставались безупречно учтивыми. Именно это и было самым тревожным: такие враги не вскрикивают, не рвутся вперед, не совершают глупостей на глазах. Они давят мягко, точно и больно. Ровно так, как и велел помнить собственный опыт.
— Мы были у королевских колыбелей, когда вашей семьи, возможно, еще не было на свете, — сказала Эстара. — И не вам ломать порядок.
