Жар у ребёнка не ушёл, но не рванул выше. Тонкие золотые жилки под кожей стали бледнее. Воздух, который он хватал слишком резко, начал входить ровнее.
— Да, — ответила Арина. — Так лучше.
Их глаза встретились над детской колыбелью, которую младенец всё равно не принимал надолго.
В этот момент между ними было так много всего одновременно, что у Арины на секунду перехватило дыхание: усталость, совместная тайна, его вина, её упрямство, страх за ребёнка, холодный свет лампы, шаг назад, который он сделал не из слабости, а ради сына... и что-то ещё, опасное уже не только по-дворцовому.
Если бы не ребёнок у неё на руках, если бы не жар под его кожей, если бы не мёртвая женщина, всё ещё стоявшая тенью между ними, — эта минута ушла бы совсем в другую сторону.
А так она только обожгла.
Рейнар понял это так же, как и она. Арина увидела по его лицу — не по мягкости, нет, он не смягчился, — по тому, как чуть изменился его взгляд, когда она сильнее прижала наследника к себе и сама невольно сделала полшага назад, словно не от него, а от того, что уже начинало между ними разгораться.
Малыш судорожно всхлипнул и наконец заплакал — не страшно, не задыхаясь, просто громко, возмущённо, по-живому. Арина почти с благодарностью приняла этот плач как спасение.
— Вот так, — шепнула она. — Кричи. Это можно.
Золотой свет под кожей ребёнка постепенно уходил, оставляя только сухой жар и красноватый след на виске.
Только когда дыхание наследника выровнялось, Рейнар снова подошёл ближе — очень медленно, как будто спрашивая без слов, можно ли.
Арина не отступила.
Он остановился рядом, глядя на ребёнка.
— Он не даёт нам забыть, из-за чего мы оба здесь, — сказал Рейнар.
— И из-за кого.
— Вы правы, — тихо ответил он.
Она вскинула взгляд так резко, что он заметил.
— Не привыкайте, — произнёс он, и уголок его рта дрогнул той мрачной, почти неуловимой тенью, которую нельзя было назвать улыбкой.
Но после этого в комнате стало легче дышать.
Ребёнок наконец начал стихать, уткнувшись горячим лбом ей в запястье. Рейнар провёл пальцами по краю колыбели и вдруг сказал:
— Покажите записку ещё раз.
Арина напряглась мгновенно.
Он это увидел.
— Я не отнимаю её, — сказал он. — Просто покажите.
Она колебалась всего секунду. Потом всё-таки достала сложенный листок из-за лифа платья. Бумага успела согреться от её тела. Чернила на сгибах выглядели чуть темнее, чем раньше.
Рейнар подошёл к лампе, и вместе они перечитали записку молча.
“Я больше не верю в случайности.
Если со мной что-то случится до или во время родов, ищи не там, где все будут смотреть. Я слишком долго делала вид, что не замечаю. Сначала чаши. Потом письма. Потом люди, которых мне “советовали” держать рядом. Они меняют не только предметы — они меняют воздух вокруг меня.
Я боюсь не боли. Я боюсь того, что уже не могу отличить заботу от охоты.
Никому не доверяй. Даже тем, кого велят считать безопасными.
Если ребенок родится живым, береги его от белых рук и тихих улыбок”.
Рейнар долго не отрывал взгляда от последних строк.
— Белые руки, — произнёс он. — Сначала вы решили, что это про лекарей.
— И всё ещё могу быть права. Белые мантии. Белые повязки. Белые пальцы, которые подают чашу и трогают больную так, будто имеют на это право.
— Но?
Арина медленно перевернула лист.
С обратной стороны он казался чистым. Но, когда лампа чуть качнулась и свет лёг под другим углом, ей почудилось, что волокна бумаги ведут себя странно: как будто в одном месте есть след от ещё одной строки, слишком бледной, чтобы быть заметной сразу.
Она замерла.
— Подождите.
Рейнар перевёл взгляд на неё мгновенно.
— Что?
— Не двигайте лампу.
Она осторожно поднесла записку ближе к теплу, не слишком близко, чтобы не испортить. Бумага чуть согрелась. На секунду ничего не происходило. Потом между волокон медленно, очень бледно проступил второй, почти невидимый текст, будто написанный слабым составом или теми чернилами, которые проявляются только от тепла.
Сердце у Арины ударило сильно, больно.
Она прочитала первую проявившуюся фразу — и почувствовала, как по спине проходит холод.
— Там что-то есть? — тихо спросил Рейнар.
Она подняла на него глаза.
— Да.
— Читайте.
Арина снова опустила взгляд на бумагу. Бледные буквы проступали всё явственнее, хоть и рваными кусками. Не целой запиской — скорее, последней добавленной строкой, которую королева пыталась спрятать даже внутри уже спрятанного письма.
Арина медленно выдохнула и прочла вслух:
— “Бойся не врага, а ту, что носит белое рядом со мной”.
Глава 7. Имя наследника
Утро началось не с рассвета, а с приказа.
Арина успела задремать едва ли на час, сидя вполоборота к колыбели, хотя колыбель по-прежнему оставалась скорее символом, чем настоящим ложем: наследник спал в ней недолго, вскидывался, хмурился, и стоило ей отойти слишком далеко, как под тонкой кожей у него снова проступало сухое золотое мерцание. Поэтому уснула она не в кровати, а на низком диване у стены, в той позе, которую тело принимает не от удобства, а от истощения. Ребенок лежал у нее на груди, завернутый в чистую ткань, горячий, живой, слишком маленький для того, сколько уже успел на себя стянуть.
Стук в дверь был коротким, официальным, без ночной паники, но от него Арина открыла глаза сразу.
Наследник тоже проснулся — не плачем, а резким, недовольным движением. Она машинально прижала его ближе, прежде чем ответить.
— Войдите.
Створка открылась, и в комнату вошла Мирель. Главная дворцовая смотрительница выглядела так, словно ночь для нее состояла не из сна, а из идеально выверенных распоряжений. Темно-серое платье, гладко убранные волосы, лицо сухое и собранное. Только под глазами пролегли две резкие тени, свидетельствовавшие, что и у таких, как она, бывает усталость. Просто они не любят, когда ее видят.
