— И вы поверили?
Он посмотрел на неё так, будто сам ненавидел этот ответ.
— Тогда — да.
Комната словно стала темнее.
Исчезнувшее письмо. Служанки, которых меняли. Печать, вытягивавшая силу. Пропавшие или подменённые вещи. Записка, спрятанная в молитвеннике. Отравленное масло у колыбели.
Это уже не походило на смутные, женские тревоги перед родами. Это было системное удушение. Медленное, умное, рассчитанное на то, что любое странное слово королевы можно будет списать на страх, недомогание, капризы беременной женщины и усталость.
Арина опустила взгляд на младенца. Его дыхание стало чуть ровнее. Может, от её рук. Может, от того, что в комнате наконец перестали лгать.
— Это были не роды, — тихо сказала она. — Не сами по себе.
Рейнар застыл.
— Говорите ясно.
— Её не убили одним ударом. Не одной ночью. Не одним ритуалом. — Арина медленно подняла голову. — Её ослабляли долго. Понемногу. Так, чтобы в последний момент все выглядело как неудача тела, тяжёлые первые роды, слишком большая цена за наследника. Всё, что я слышала, всё, что видела у неё в покоях, эта записка, эти исчезающие письма, её попытки менять прислугу, тошнота, жар, сухость кожи, внезапная слабость, неправильная реакция на схватки… Это медленное отравление. Не обязательно одним и тем же средством. Возможно, несколькими. И роды стали не причиной смерти, а ловушкой, в которую её загнали уже ослабленной.
Он побледнел не сразу. Это шло по лицу медленно, как тень по камню.
— Вы уверены?
— Нет, — честно ответила Арина. — До конца я буду уверена, когда увижу всё, что она пила и ела, кто подавал это, кто менял чаши, кто был допущен к ней ночью, что осталось в тканях, в её волосах, в остатках отваров. Но я больше не считаю это просто подозрением.
Он шагнул к ней так резко, что она едва успела поднять голову.
— Значит, мою жену убивали у меня в доме неделями.
— Да.
— А я этого не увидел.
В этих словах не было вопроса. Только обнажённая, почти невыносимая вина.
Арина ответила не сразу.
Потому что тут опаснее всего было сказать правду слишком жестоко — и в то же время невозможно было её смягчить до лжи.
— Она, возможно, не хотела говорить прямо, пока не была уверена, — сказала она. — Или боялась, что ей не поверят. Или не знала, кому именно можно верить. Это не оправдывает никого. Ни её молчание. Ни вашу слепоту. Ни то, что происходило рядом.
Он смотрел на неё не отрываясь.
А потом, к её полному удивлению, не обрушил гнев, а спросил очень тихо:
— А вы бы поверили?
— Кому?
— Женщине, которая говорит вам: меня убивают по капле, но доказать я ничего не могу?
Арина почувствовала, как этот вопрос ударил неожиданно глубоко. Не в разум. В память. В ту, которой у него не было и о которой он не мог знать.
Скольким женщинам за свою жизнь она видела недоверие на лицах мужчин, лекарей, родни? Скольким говорили, что им померещилось, что они слишком тревожны, что у них жар, нервы, материнский страх, беременная впечатлительность? Скольких не слушали ровно до тех пор, пока поздно не становилось уже всем?
— Да, — сказала она. — Я бы не назвала это правдой сразу. Но я бы не списала её на женскую слабость.
На этот раз он отвернулся первым. Подошёл к окну, упёрся ладонью в каменную раму.
Несколько мгновений в комнате слышно было только дыхание ребёнка и слабый треск углей в жаровне.
Потом Рейнар сказал:
— Если это правда, я не могу вынести это в совет. Пока нет.
— И правильно. — Арина поправила край пелёнки. — Иначе убийца успеет не просто спрятаться — он успеет подготовить новую причину, по которой во всём окажетесь виноваты либо вы, либо я, либо старая кормилица, либо ещё кто-нибудь удобный.
— Значит, мы будем искать тихо.
— Значит, — повторила она.
Это “мы” повисло в воздухе и не рассыпалось.
Он услышал его так же ясно, как она.
Не государь и полезная женщина. Не император и подозреваемая. Два человека, которых связали чужая смерть и ребёнок с пламенем под кожей.
Опасная, хрупкая связка.
Наследник резко вскинулся.
Это произошло так внезапно, что Арина сама вздрогнула. Малыш не заплакал сразу — только открыл рот, как будто воздух вдруг стал слишком тяжёлым. По виску у него пробежал тонкий отблеск. Потом ещё один — под ключицей.
— Нет, — тихо сказала Арина.
Она сразу поднялась, прижимая ребёнка к себе. Жар усиливался быстро, будто маленькое тело услышало не слова, а ту самую опасную близость, которая в последние минуты сгущалась в комнате между нею и Рейнаром всё сильнее.
Он обернулся мгновенно.
— Что с ним?
— Он проснулся в силе.
— Почему?
— Потому что здесь слишком много всего сразу, — резко ответила она, сама не до конца понимая, говорит ли про его страх, свою усталость, тяжёлую правду, которую они только что сложили, или про то, что ребёнок, кажется, жил внутри этого узла так же остро, как они оба.
Наследник коротко, хрипло втянул воздух. На этот раз не до удушья, но достаточно, чтобы у Арины сердце подскочило к горлу. Она прижала малыша выше, одной рукой поддерживая голову, другой — осторожно провела по груди, где кожа уже начала тонко светиться.
— Тише, мой хороший, — прошептала она. — Только не сейчас. Не надо.
Рейнар стоял в двух шагах и смотрел так, будто его тянуло подойти и одновременно удерживало понимание: иногда от его близости ребёнку только хуже.
Это было видно слишком ясно.
И, может быть, именно потому в следующую секунду произошло то, чего Арина не ожидала от него.
Он не шагнул ближе.
Он, наоборот, медленно отошёл к дальней стене, сознательно убирая из комнаты свою силу, своё присутствие, свой гнев, даже своё дыхание будто делая тише.
— Так лучше? — спросил он почти шёпотом.
Она подняла на него быстрый взгляд.
И поняла: да.
