— Сколько таких родов?
— Сейчас немного. Два действительно старых дома и еще несколько побочных ветвей, утративших половину привилегий.
— И все они под вашим носом ходят к колыбели без досмотра?
— До сегодняшнего дня это считалось честью, а не угрозой.
— До сегодняшнего дня ваша жена тоже считалась в безопасности.
Он сжал пальцы на спинке кресла так сильно, что побелели костяшки.
— Я уже понял.
Тон его был тихим. Но не угрожающим. Скорее усталым до предела.
Арина не стала добивать. Не потому что жалела его. Просто сейчас это уже не работало бы ни на правду, ни на ребенка.
— Есть ещё что-то? — спросил он после паузы.
Она посмотрела на наследника, затем на стол у стены, где под чистой тканью лежали остатки того, что они велели сохранить после попытки с маслом: сам флакон, серебряный поднос, крышка, крошечная кисточка, маленькая льняная салфетка, которой служанка, по-видимому, собиралась наносить масло на кожу младенца.
— Покажите мне это ещё раз, — сказала Арина.
Рейнар молча подошел к столу и сдернул ткань. Предметы лежали, как маленький алтарь тщательно подготовленного убийства: аккуратные, дорогие, почти невинные.
Арина осторожно поднялась со стула, придерживая младенца одной рукой, другой взяла салфетку и приподняла крышку флакона. Теперь, когда первые шок и ярость схлынули, детали стали заметнее. На внутренней стороне золотой крышки была микроскопическая черная подпалина, будто что-то вспыхнуло там прежде, чем масло открыли. На дне подноса — чуть заметный след тонкой линии, словно его ставили не на гладкий стол, а на предмет с острым выступом.
— Это не просто примесь, — тихо сказала Арина. — Здесь был ещё и магический толчок. Что-то, что должно было сработать при прикосновении, нагреве или близости к его коже.
Рейнар подошел так близко, что его плечо почти коснулось ее. Она почувствовала тепло его тела, контрастное рядом с жаром ребенка. Это должно было отвлечь — и отвлекло. На один опасный удар сердца.
— Вы видите след? — спросил он.
— Да. Но он обгорел.
Она наклонила поднос к свету лампы. Дно ближе к краю было слегка потемневшим. На первый взгляд — просто след копоти. На второй — не совсем. Копоть шла не пятном, а тонким, почти правильным изгибом. Не круг. Не руна. Не случайная мазня.
Арина замерла.
— Подождите.
Она поставила поднос на стол, взяла влажную ткань и осторожно провела по обгоревшему месту. Чернота слегка размазалась, и под ней проступил темно-красный знак, почти стертый, но узнаваемый своей странной, старой формой: расходящиеся лучи над полукругом, внутри — тонкая вертикаль, похожая на иглу или свечу.
Где-то она уже видела это.
Не здесь.
Не во дворце.
А потом память сдвинулась, и знак встал на место.
Старая, почти забытая печать на вышивке одной из кормилиц в доме богатого купца, где она когда-то работала с младенцами старой знати. Тогда пожилая нянька, гордая своей выцветшей ливреей, сказала между делом, что ее мать служила “у самого драконьего солнца” и потому их дом имеет древнее право подходить к царской колыбели ближе, чем прочие.
Арина медленно подняла голову.
— Я знаю этот знак.
Рейнар повернулся к ней резко.
— Откуда?
Она ещё раз посмотрела на обгоревший символ, уже не сомневаясь.
— Это не лекарский знак и не храмовый. Это знак старого рода, который веками дает кормилиц и смотрительниц в королевские детские. Женщин из этого дома по древнему праву подпускают к колыбели наследника без досмотра.
Глава 6. Тайна мёртвой королевы
Рейнар не ответил сразу.
Он смотрел не на неё — на обгоревший знак на дне серебряного подноса, будто хотел не просто запомнить его, а вдавить в память так глубоко, чтобы потом уже никогда не спутать ни с одним другим. Наследник спал у Арины на руках тревожно и тяжело, временами едва заметно вздрагивая, и вся комната, казалось, держалась только на этих двух формах молчания: молчании мужчины, у которого забрали слишком многое за одну ночь, и молчании ребёнка, ещё не умеющего говорить, но уже заставляющего весь двор слушать его огонь.
Наконец Рейнар поднял голову.
— Назовите этот род.
Арина покачала головой.
— Я не знаю названия. Только знак. И то — не по дворцу. По вышивке на старой ливрее женщины, чья мать когда-то служила при королевской колыбели. Она хвасталась этим так, словно честь пережила уже три поколения и не собиралась исчезать. Тогда я была слишком занята чужим младенцем и не спросила, из какого они дома. Запомнила только знак и то, как она говорила: “таким, как мы, не открывают сумки у колыбели, нам доверяют с древности”.
Лицо Рейнара не изменилось, но что-то в его взгляде стало ещё холоднее.
— Слишком удобная древность.
— Для убийц — да.
Он провёл большим пальцем по краю стола, будто сдерживал желание сжать руку в кулак.
— Я подниму родовые списки.
— Не открыто.
— Вы снова указываете мне, как править собственным дворцом?
— Я указываю, как не спугнуть тех, кто уже один раз почти дотянулся до ребёнка. Если завтра утром весь двор узнает, что вы ищете старый род с правом входа к колыбели, виновные уйдут в тень глубже, а самые умные успеют подставить других.
Он смотрел на неё так долго, что Арина успела пожалеть и о тоне, и о прямоте. Но брать слова назад было поздно и, пожалуй, уже не нужно. Между ними с первой ночи установилась странная, опасная правда: чем больнее звучала фраза, тем выше был шанс, что она попадёт точно в цель.
— Тогда как? — спросил он.
Вопрос прозвучал тихо. Почти устало. И тем сильнее задел её.
Потому что это не был вопрос государя, привыкшего отдавать приказы. Это был вопрос мужчины, у которого забрали жену, едва не забрали сына, а теперь оказалось, что и сам дом, который он считал своей крепостью, давно живёт двойной жизнью.
Арина осторожно переложила ребёнка выше, так, чтобы его горячая щека лежала у неё на предплечье, и только потом ответила:
— Так, чтобы поиск был похож не на охоту, а на порядок после траура. Архивы по старым привилегиям, смена списка допуска к детскому крылу, вызов всех женщин из родов, имеющих право подходить к наследнику, якобы для нового благословения или новой присяги. Те, кто виноват, либо занервничают, либо попробуют ускориться.
