Мирель ответила без запинки:
— Должна быть в крыле прислуги.
— Должна? — Рейнар перевел на неё взгляд.
Только теперь на лице смотрительницы проступила первая тонкая трещина.
— Я еще не успела проверить после распоряжения о закрытии крыла.
— Проверьте сейчас.
Начальник охраны коротко кивнул одному из стражников у двери. Тот исчез.
Арина слушала их и чувствовала, как под кожей постепенно накапливается гадкая, тошнотворная ясность. Это была не разовая случайность. Слишком много рук. Слишком много допусков. Слишком гладко устроен путь от “средств ухода” до стола у колыбели. И если в покоях королевы кто-то подменял чаши и письма, здесь кто-то столь же спокойно уже протягивал руку к ребенку.
Наследник зашевелился у неё на руках, будто отозвавшись на саму эту мысль. Арина тут же покачала его чуть ближе к себе, опустила подбородок к его лбу. Кожа была горячей, но не обжигающей.
— Вы сказали, “две грелки, ленты для колыбели, масло...” — повторила она. — Покажите весь список.
Учетчик растерянно протянул дощечку Мирели. Та передала её Рейнару, но император, не глядя, протянул список Арине.
Это движение заметили все.
И хотя никто не сказал ни слова, Арина почти услышала, как внутри комнаты напряглось само пространство. Император, не доверивший бумагу своим людям, подал её ей — женщине без имени при дворе, обвиненной в смерти королевы и удерживающей наследника на руках.
Слухи теперь разлетятся так быстро, будто им распахнули окна.
Она взяла дощечку и быстро пробежала записи глазами. Ровный почерк, стандартные сокращения, сухие отметки. “Полотно — 8”. “Пеленки — 12”. “Ленты подвязочные — 4”. “Свечи малые — 6”. “Средства ухода — 1”.
Средства ухода.
Так можно было спрятать что угодно — масло, порошок, мазь, клеймо, яд, невинную мазь, смертельную примесь.
— Очень удобно, — повторила Арина. — Кто обычно принимает такие общие формулировки?
— Если вещь идет из старых покоев её величества, — ровно ответила Мирель, — её редко вскрывают в коридоре. Считается, что внутренняя женская часть двора уже проверена.
— Считается, — тихо произнесла Арина. — А потом хоронят королеву и чуть не хоронят ее сына.
Мирель ничего не ответила.
В этот момент дверь снова открылась. Вернулся стражник — один.
— Госпожу Ларену не нашли, — сказал он.
В комнате стало тише, чем прежде.
— Где её комната? — спросила Арина.
На этот раз Рейнар посмотрел на неё так быстро, что любой другой, возможно, не успел бы заметить. Но она успела. В его взгляде было и раздражение от того, что она влезает в его приказы, и почти неохотное согласие с тем, что без неё теперь он не увидит того, что уже привык видеть только через неё — детскую сторону опасности.
— У южной лестницы прислуги, — ответила Мирель.
— Опечатать, — сказал Рейнар. — Никого не впускать. Пока я не прикажу иначе.
Арина отдала ему дощечку.
— Этого мало.
— Не вам указывать, чего мало, — резко ответила Мирель впервые.
— Мне как раз. Пока ваш дворцовый порядок пропускает в детскую отраву и исчезающих женщин.
В глазах смотрительницы появилось что-то вроде ледяной неприязни. Не яркой. Не открытой. Именно такой, о какой писала королева: тихая, белорукая, умеющая улыбаться без губ.
— Вы слишком быстро осваиваетесь в чужом доме.
— А вы слишком спокойно принимаете то, что в нем убивают.
Начальник охраны перевел взгляд с одной на другую. Ивена побледнела. Учетчик отступил на шаг.
Рейнар не дал спору разгореться.
— Все вон, — сказал он. — Мирель, охрана у детской удваивается. Учетчик — перепишите список всего, что вошло сюда с ночи, по именам рук, а не по названиям предметов. Капитан, найти Ларену. Живой, если это еще возможно.
Когда дверь закрылась за ними, Арина наконец позволила себе сесть.
Ноги дрожали сильнее, чем она думала. Комната слегка поплыла перед глазами, а в висках ударило тупо и горячо. Наследник тут же проснулся, сморщился, распахнул крошечный рот — не плачем, а предупреждением. Тонкая золотая искра проскользнула у виска и пропала.
— Тише, — шепнула Арина, качая его ближе. — Все, уже тише.
Рейнар стоял рядом, всё еще держа в руке флакон с отравленным маслом.
— Вы видите? — спросила она.
— Что именно?
— Он отзывается на напряжение быстрее, чем обычный младенец. Если здесь начнутся крики, толкотня, чужие руки — у него снова пойдет лихорадка.
— Значит, вы хотите полной пустоты вокруг?
— Я хочу, чтобы рядом с ним перестали устраивать двор.
Он медленно поставил флакон обратно на стол.
— Это невозможно.
— Тогда готовьтесь тушить не только слухи.
Уголок его рта едва заметно дернулся. Не от веселья — от той мрачной, почти болезненной реакции, которую она уже начинала различать. Он понимал, что она права, и это раздражало его сильнее, чем сам ее тон.
— Вы едва стоите на ногах, — сказал он.
— Не новость.
— Для вас, может быть, нет. Для меня — да.
Эта фраза заставила её поднять на него взгляд.
Он тут же отвернулся к окну, словно сам не собирался показывать, что сказал чуть больше, чем хотел. Но сказанное уже осталось между ними. Маленькая, опасная трещина в том льду, который он так упрямо держал.
— Вам надо лечь, — произнес он уже привычно ровно. — И выспаться хотя бы несколько часов.
— А если за эти несколько часов сюда принесут что-нибудь еще? Масло, пеленки, молитвенный оберег, ленту на колыбель? Или если та, кто исчезла, найдется не одна?
— Здесь останется Ивена.
— Ивене я верю больше, чем остальным. Но она не умеет отличать хорошую детскую мазь от примеси по запаху.
— Тогда я пришлю лекаря, которого проверю сам.
— Ваши проверенные уже накладывали на королеву печать.
Вот тут он резко повернулся.
