Не потому, что не доверяла ему больше, чем всем остальным, хотя и это было правдой. Просто в эту секунду в ней сработало что-то быстрее страха и вежливости. Она не желала, чтобы отравленное масло оказалось еще в чьих-то руках, пока не поймет, как именно его собирались использовать.
Рейнар поднял на неё глаза.
— Вы забываетесь, — сказал он тихо.
— Я берегу то, что могло его убить.
Он смотрел на неё несколько мгновений. Потом медленно убрал руку.
— Тогда говорите быстро.
Арина снова поднесла флакон к свету лампы. Наследник, прижатый к её груди, дышал часто и жарко, но спал. Тонкие золотистые отблески под кожей теперь проявлялись только на виске и у ключицы, когда по комнате проходил слишком резкий звук или когда Рейнар повышал голос хоть на полтона. Значит, и его страх, и её напряжение ребёнок впитывал так же жадно, как тепло и запахи.
— Это не обычное масло для младенческой кожи, — сказала она. — Запах сладкий, мягкий, почти правильный. Но внизу есть примесь. Она не должна быть здесь. Если нанести это на кожу новорожденного, особенно разгоряченную после приступов, его тело сначала вспыхнет изнутри. Потом пойдет ожог. Потом — судороги или остановка дыхания. У него слишком чувствительная сила. Для него это было бы почти мгновенно.
— Откуда вы знаете?
— Потому что видела похожее однажды. Не у двора. У купеческого младенца. Кто-то решил, что младенцу будет лучше спаться, если втереть ему слишком хитрую смесь у висков. Ребенок выжил. Едва.
Рейнар стоял так неподвижно, что тишина вокруг него казалась частью его тела.
— Кто принес это сюда?
— Я не знаю, — ответила Арина. — И это хуже всего. Потому что здесь уже столько людей с правом входить под видом заботы, что это мог быть не один человек, а длинная цепь очень аккуратных рук.
Он повернулся к двери.
— Стража.
На этот раз приказ не был громким. Он даже не стал тяжелее по тону. Но створка распахнулась мгновенно, как будто за ней только и ждали одного этого слова.
— Закрыть крыло, — сказал Рейнар. — Никто не выходит. Никто не входит. Привести сюда главную дворцовую смотрительницу, старшего из охраны детского крыла и того, кто вел учет предметов для наследника. Сейчас же.
Стражник склонил голову и исчез.
Арина только теперь поняла, насколько у неё дрожат руки. Не сильно. Не так, чтобы ронять ребёнка или флакон. Но достаточно, чтобы мышцы от локтя до запястья ныли тупой сводящей болью.
Рейнар заметил это.
— Сядьте, — сказал он.
— Нет.
— Это приказ.
— А это ребёнок, который только-только перестал гореть. Я не стану садиться, если потом мне будет тяжелее быстро развернуться.
Что-то темное мелькнуло в его взгляде — почти раздражение, почти изумление, почти то горькое признание, что спорить с ней сейчас бессмысленно. Но спорить он не стал.
— Тогда хотя бы отдайте мне флакон.
Арина на миг поколебалась, затем протянула ему масло. Он взял осторожно, не так, как берут вещь, а как берут свидетельство чужой вины — сдержанно, но с таким напряжением, будто стекло могло лопнуть у него в пальцах.
— Никому не позволяйте выносить его из комнаты без меня, — сказала она.
— Вы говорите так, будто здесь уже не я решаю.
— Я говорю так, будто кто-то уже дважды пытался подойти к вашему сыну как можно ближе.
Он не ответил.
В дверь постучали почти сразу. Вошли Ивена, за ней — сухая, очень прямая женщина лет пятидесяти в темно-сером платье без единого лишнего украшения. Лицо её было словно вырезано из старой кости: ни суеты, ни испуга, ни лишнего движения. Лишь в глазах пряталась внимательная, опасная собранность человека, который уже понял, что его привели не на обычный разбор.
— Главная дворцовая смотрительница Мирель, ваше величество, — объявил стражник.
Следом вошел начальник охраны детского крыла — высокий седой капитан с коротко остриженными волосами и таким лицом, на котором эмоции, кажется, давно заменили службу.
Последним — худощавый служка со свитком и деревянной дощечкой для учета. Этот был бледен уже откровенно.
Рейнар не предложил никому сесть.
— Кто отвечает за всё, что поступает в эту детскую? — спросил он.
Мирель склонила голову.
— Формально — я, ваше величество. По списку — учетчик детского крыла. По допуску — стража у дверей. По использованию — назначенные при наследнике женщины.
— Это масло, — Рейнар поднял флакон, — кто принес?
Мирель не изменилась в лице. Только чуть прищурилась.
— Я не видела этого среди утвержденного набора.
— Значит, оно прошло мимо вас?
— Если оно здесь, значит, либо прошло мимо меня, либо было подменено после внесения.
— Как удобно, — тихо сказала Арина.
Смотрительница впервые перевела взгляд на неё. Не сверху вниз, не как на простолюдинку. Скорее как на новую, нежелательную переменную, которую надо оценить.
— Удобство и двор редко ходят вместе, — сухо ответила Мирель.
— А отрава, как вижу, ходит.
Ивена судорожно втянула воздух. Учетчик у двери побледнел еще сильнее. Начальник охраны остался недвижим.
Рейнар опустил флакон на стол.
— Кто последний заносил вещи в детскую?
Учетчик шагнул вперед так неуверенно, что Арина заранее поняла: этот человек либо ничего не знает, либо знает слишком мало, чтобы пережить следующий час спокойно.
— После полудня доставили белье из прежних покоев её величества... затем теплую воду, смену тканей, запас свечей, две грелки, ленты для колыбели, масло...
Он осекся.
— Масло было в списке?
— Н-нет, ваше величество. Не так записано. Там значилось “средства ухода”.
— Кто вписал это?
Молчание длилось одно дыхание слишком долго.
Начальник охраны сделал едва заметный шаг вперед. Учетчик сглотнул.
— Подпись была госпожи Ларены, — выдохнул он. — Из младших смотрительниц.
— Где она?
