— Довольно.
Голос был тихим. И именно тишина в нем показалась Арине опаснее грома.
Она замолчала, но не из уступки. Просто слишком хорошо увидела, что за тонкой пленкой самообладания снова шевельнулась та часть его боли, которую лучше не задевать впустую.
Несколько секунд они молчали. Наследник, почувствовав отсутствие резких голосов, снова задремал. Сухое тепло его кожи медленно впитывалось в ладони Арины и, как ни странно, не только выматывало, но и держало ее в сознании — не позволяло рухнуть.
Наконец Рейнар заговорил уже совсем иначе.
— Я не могу стоять у его колыбели каждую минуту, — сказал он. — Но я могу сделать так, чтобы к вам двоим нельзя было подойти без моего слова.
— Формально — да.
— Вы снова мне не верите.
— Я верю, что у вас достаточно власти. — Арина осторожно поправила край пеленки. — Я не верю, что все, кто вам кланяются, используют ее в ту сторону, в какую вы думаете.
Он смотрел на нее долго. Затем неожиданно спросил:
— Вы боитесь?
Вопрос застал её врасплох сильнее, чем угрозы и приказы.
Она могла бы ответить резко. Или гордо. Или уклончиво. Но усталость уже выжгла в ней лишние украшения.
— Да, — сказала она. — Но не настолько, чтобы отпустить его в руки тех, кого боится даже мертвая мать.
Он чуть прикрыл глаза.
А потом коротко кивнул — как будто поставил какую-то внутреннюю отметку, недоступную ей.
— Тогда будете жить не здесь, — сказал он. — Здесь слишком много дверей, слишком много чужих глаз и слишком длинный путь до моих покоев. Вас переведут в малые комнаты у внутренней галереи. Они смыкаются с детской и с моим крылом. Там только одна лестница и один вход под охраной.
— То есть клетку сделают меньше.
— То есть я перестану давать убийце лишние шаги.
Она хотела возразить, что убийца, похоже, и без шагов умеет проникать куда угодно. Но не стала. Потому что в эту минуту спорить было уже не о чем: он не собирался давать ей свободу, а она не собиралась отходить от ребенка достаточно далеко, чтобы этой свободой воспользоваться.
Переезд вышел не торжественным, а нервным и тихим. Двое стражников вынесли вещи. Ивена сама переносила детское белье, не позволяя касаться его никому чужому. Мирель прислала новую младшую служанку вместо исчезнувшей Ларены — бледную, молчаливую, с опущенными глазами. Арина не подпустила ее ни к колыбели, ни к ребенку. Только велела поставить кувшин с горячей водой у двери и уйти.
— Вы параноик, — устало бросил Рейнар, когда девчонка выскочила из комнаты едва не споткнувшись.
— После четырех глав вашего двора? — тихо ответила Арина. — Ещё нет.
Он не понял слова “глав”, но суть уловил. И — к ее удивлению — не обиделся. Только выдохнул сквозь зубы что-то, слишком похожее на мрачное согласие.
Новые покои оказались ближе и меньше. Здесь было меньше роскоши, меньше воздуха, меньше света — и, как ни странно, чуть меньше угрозы. Одна спальня для неё, тесно соединенная дверью с детской. Узкий проход к внутренней галерее, которую легко перекрыть. Небольшой стол, умывальник, шкаф, диван у стены. В детской — та же колыбель, но теперь без полога, без лишних подушек, без ненужных украшений. Арина сама велела убрать половину всего, что делало комнату красивой и бесполезной.
Наследник все это время спал у нее на руках, иногда вздрагивая, но без приступа. Лишь когда она попыталась положить его в колыбель после переноса, снова пошла тонкая золотая дрожь по коже, и пришлось взять его обратно.
— Вы так и будете держать его весь день? — спросил Рейнар.
— Если хотите, чтобы он дожил до вечера, — да.
— А если я прикажу иначе?
Арина подняла на него глаза.
— Тогда прикажите сразу и священника.
Это было сказано так спокойно, что он несколько секунд просто смотрел на нее, а потом, к ее неожиданному удовлетворению, отвел взгляд первым.
К вечеру слухи уже расползлись по дворцу настолько, что их можно было почти потрогать руками.
Ивена приносила еду и, хоть сама не любила сплетни, не могла не слышать того, что шепталось в коридорах. Что император лично распорядился перенести городскую акушерку ближе к своему крылу. Что наследник признает ее запах. Что после смерти королевы именно эта женщина одна имеет право брать его на руки без страха сгореть. Что император провел в детской больше времени, чем положено мужчине после ночи траура. Что между ними есть связь — не та, о которой говорят вслух, но оттого еще более сладкая для дворцового языка.
— Они бы вас уже обвенчали в сплетнях, если бы могли, — с усталым отвращением сказала Ивена, раскладывая на столе хлеб, легкий бульон и воду.
Арина невольно усмехнулась, хотя смех вышел почти безжизненным.
— Значит, им мало королевского погребения на руках.
— Им всегда мало.
Рейнар появился уже после заката.
На этот раз без приговоров, без распоряжений, без стражи в дверях — только с капитаном охраны, который сразу остался за порогом. Император вошел один и прикрыл за собой дверь так, будто намеренно отрезал внешние голоса.
Арина сидела у колыбели, точнее — рядом с ней на низком стуле, потому что сам ребенок опять лежал у нее на руках, завернутый в чистую ткань. Она только успела выпить половину бульона, прежде чем наследник проснулся и снова потребовал ее присутствия всем телом.
— Нашли Ларену? — спросила она прежде, чем он успел что-либо сказать.
Рейнар качнул головой.
— Ее комнату нашли пустой. Окно открыто. Платье оставлено. Денег нет. Следов борьбы нет.
— Значит, бежала.
— Или ей помогли.
— Что одно и то же.
Он подошел ближе, оперся рукой о спинку кресла у стены.
— Я приказал проверить всех, кто имеет доступ в детское крыло по древнему праву. Не только служанок. Не только смотрительниц.
Арина подняла голову.
— По какому праву?
— Существуют старые роды, чьи женщины столетиями служили у колыбелей драконьих наследников. Няньки. кормилицы. первые наставницы. Им позволено входить туда, где обычную прислугу останавливают.
Эти слова задели ее память не сразу, а потом, как игла, вошли в мысль. Белые руки. Тихие улыбки. Право подходить близко там, где остальных не подпускают.
