— Ускориться?
— Да. — Она подняла на него глаза. — Те, кто упускают возможность, редко смиряются. Особенно если на кону не только младенец, но и то, кто будет стоять рядом с ним дальше.
Он резко отвернулся к окну.
За стеклом уже не было полной ночи, только тяжелая, густая тьма позднего часа, под которую дворец словно прижимался, пряча внутри шёпот, страх и спешно запертые двери.
— Вы говорите так, будто это борьба за трон.
— А это не она?
Он не ответил.
Не потому, что нечего было сказать. Потому что оба понимали: ответ был слишком очевиден, чтобы тратить на него слова.
Наследник шевельнулся на её руках, хрипло и коротко всхлипнул сквозь сон. Арина машинально коснулась губами его виска, проверяя жар, и заметила, как Рейнар это движение увидел.
Не как мужчина видит чужую нежность.
Как отец смотрит на жест, который ему самому пока недоступен.
На секунду в комнате стало невозможно находиться.
Арина отвела взгляд первой.
— Вы сказали, что поднимете родовые списки, — произнесла она, возвращая разговор туда, где было меньше боли и больше дела. — Но мне нужно не только это.
— Что ещё?
— Всё, что касается последних недель королевы. Не для двора. Для меня. Слуги, которых она отсылала. Женщины, которых просила заменить. Что она ела. Что ей подавали на ночь. Что у неё менялось в привычках. Какие письма приходили. Какие пропадали.
Рейнар медленно обернулся.
— Вы хотите расследовать это вместе со мной?
— Хочу понять, как именно её убивали. Иначе следующим будет он.
Она не стала добавлять: а, возможно, и я.
Не потому, что ей было не страшно. Страшно. Но свой страх она уже научилась отодвигать на шаг назад, чтобы он не заслонял ребёнка.
Он подошёл ближе, совсем близко, и Арина почувствовала знакомый уже холодный запах его одежды, поверх которого теперь явственнее проступала усталость — горькая, сухая, почти металлическая. Так пахнет человек, который слишком долго не ел, слишком мало спал и всё ещё не позволяет себе упасть.
— Двор не должен знать, — сказал он.
— Я и не собиралась рассказывать им за ужином.
— Даже Ивене.
Арина помолчала. Это решение ей не нравилось. Но ещё меньше нравилась мысль, что правда о королеве может просочиться не туда и не в то ухо.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Только между нами.
Что-то изменилось в его лице. Не смягчилось — нет. Просто стало чуть менее закрытым, как будто между ними только что появилась не близость, а одна shared dangerous duty, общая опасная обязанность, от которой уже нельзя отвернуться.
— Тогда слушайте, — сказал Рейнар.
Он не сел. И оттого всё сказанное дальше звучало ещё тяжелее — будто он не рассказывал, а вытаскивал из себя факты, которые раньше не позволял даже полностью развернуть в голове.
— За последний месяц она изменилась. Сначала я решил, что это страх перед родами. Потом — что обычная усталость. Она стала просить чаще менять прислугу. Не сразу многих — по одной, по две женщины. Говорила, что одни слишком шумят, другие приносят запах сырости, третьи не так складывают ткани. Мне казалось, её раздражает всё подряд.
Арина слушала, не перебивая.
— Она почти перестала есть вместе со мной, — продолжил он. — Ссылалась на тошноту. Просила уносить блюда раньше. Несколько раз меняла личную служанку за воду и чай. Один раз — за то, как та завязывала шнурок на ее рукаве.
— Это было до родов?
— За три недели. Потом чаще.
Арина почувствовала, как внутри у неё медленно сходятся разрозненные детали.
Тошнота. Раздражение на запахи. Страх перед руками, которые подают чашу. Желание менять одних и тех же людей без ясного повода. Попытка выгрызть себе хоть какую-то зону контроля там, где тело уже давно отравляют по капле.
— Она что-нибудь говорила прямо? — спросила Арина.
Рейнар помедлил.
— Один раз спросила, доверяю ли я всем, кто служит в её крыле. Я ответил, что у меня нет причин для общей подозрительности. Она тогда замолчала и больше к этому разговору не возвращалась.
Вот оно.
Арина стиснула зубы.
— Вы её не услышали.
Он резко поднял взгляд.
— Я не обязан выслушивать обвинение в собственной слепоте от женщины, которую знаю меньше двух суток.
Она не отвела глаз.
— А я не обязана щадить вас там, где от этого умерла ваша жена.
Слова повисли в воздухе как удар.
Наследник шевельнулся, будто отозвался на напряжение, но не проснулся. Только тонкая золотистая искра пробежала у него под кожей возле шеи и исчезла.
Рейнар увидел это одновременно с ней.
И первое, что он сделал, — не рявкнул, не отступил, не обрушил на неё ярость. Он выдохнул и намеренно снизил голос, почти уронив его в шёпот.
— Продолжайте, — сказал он. — Но выбирайте слова так, чтобы мой сын не платил за нашу правду.
От этой фразы Арина почувствовала что-то острое и странное — не победу, не жалость, не смягчение. Скорее осознание того, что он тоже учится. Медленно. Через боль. Но всё же учится.
— Хорошо, — ответила она так же тихо. — Тогда без лишнего. Она пыталась передать вам что-то ещё?
На этот раз он ответил не сразу.
Потом подошёл к столу, взял со спинки кресла перчатки, но так и не надел. Просто держал в руках, словно нуждался в чём-то, что даст пальцам занятие.
— За девять дней до родов, — произнёс он, глядя не на неё, а на собственную ладонь, — она просила встретиться со мной в малой библиотеке. Не в спальне, не при ужине, а там, где обычно говорила только о том, что не хотела обсуждать при посторонних ушах. Когда я пришёл, она уже ждала. И у неё в руках было письмо. Не запечатанное для архива, не официальное. Обычный личный лист, свернутый вдвое. Она сказала: “Если завтра я передумаю, заставь меня не забирать это назад”.
Арина затаила дыхание.
— И что было потом?
— Нас прервали. Срочным докладом с северной границы. Я ушёл. Когда вернулся — её уже не было в библиотеке, а письма не оказалось ни на столе, ни у неё. Позже она сказала, что сожгла его. Что всё это было глупостью и страхом.
