— Тише.
Арина подцепила край тонким ногтем. Подкладка поддалась. Внутри оказался плоский тайник — маленький, но достаточный для сложенного в несколько раз листка.
Бумага была тонкой, почти невесомой. Сжата так, будто ее прятали в спешке.
У Арины пересохло во рту.
— Вы знали? — спросила она.
Ивена покачала головой так резко, что седые пряди выбились из-под чепца.
— Нет.
Арина развернула записку.
Почерк был женский, ровный, но в нескольких местах буквы шли неровнее, словно рука дрогнула.
«Я больше не верю в случайности.
Если со мной что-то случится до или во время родов, ищи не там, где все будут смотреть. Я слишком долго делала вид, что не замечаю. Сначала чаши. Потом письма. Потом люди, которых мне “советовали” держать рядом. Они меняют не только предметы — они меняют воздух вокруг меня.
Я боюсь не боли. Я боюсь того, что уже не могу отличить заботу от охоты.
Никому не доверяй. Даже тем, кого велят считать безопасными.
Если ребенок родится живым, береги его от белых рук и тихих улыбок».
Подписи не было.
Она и не требовалась.
Арина перечитала записку еще раз, медленнее. Потом еще.
Белые руки.
Белые мантии лекарского крыла.
Тихие улыбки.
Двор, где самые опасные люди умеют не повышать голос.
— Святые драконы... — одними губами выдохнула Ивена.
— Не вслух, — резко сказала Арина, хотя сама чувствовала, как внутри становится пусто и холодно одновременно.
Это уже не было догадкой.
Королева боялась давно.
Не в последнюю ночь. Не в последний час. Давно.
И молчала. Или не могла сказать вслух так, чтобы ее услышали и не списали на страх перед родами.
Арина аккуратно сложила бумагу обратно, но уже не спрятала в тайник, а убрала себе за лиф платья.
— Никому об этом, — сказала она.
— Даже его величеству?
Вопрос был слишком точным.
Арина подняла глаза.
Она не хотела скрывать записку от Рейнара. Но и отдать ее сразу — означало не только поделиться правдой. Это означало еще и открыть, что именно теперь лежит у нее в руках. Новый кусок чужого страха, который делает ее опаснее для всех остальных.
— Сначала я прочитаю ее еще раз одна, — тихо ответила она. — Потом решу.
Ивена смотрела на нее долго, как будто пыталась понять, не перешла ли эта городская акушерка ту грань, за которой обычный человек ломается или начинает играть в то, к чему не готов.
— Вы не доверяете даже императору, — сказала она почти без вопроса.
— Я доверяю его боли, — ответила Арина. — А вот кому он доверял до этой ночи — не знаю.
Ивена ничего не сказала.
Рейнар пришел поздно.
Не как государь, которому полагается знать о каждом движении в детской. Не с советниками, стражей или лекарями. Один.
Когда дверь открылась и он вошел, Арина сразу поняла это не по отсутствию сопровождения даже, а по тому, как изменилась сама тишина. В ней больше не было официальности. Только усталость, черная ткань, запах холодного воздуха с коридора и мужчина, который за день так и не стал выглядеть слабее, но стал выглядеть старше.
Ивена тут же поднялась.
— Оставьте нас, — сказал Рейнар.
Старая кормилица бросила на Арину быстрый взгляд, будто хотела спросить, уверена ли она, что ей стоит остаться наедине с этим человеком. Но вышла без возражений.
Дверь закрылась.
Арина сидела у колыбели, в которой ребенок так и не мог лежать дольше нескольких минут. Поэтому сейчас наследник снова спал у нее на руках — щекой к сгибу локтя, тяжело и жарко дыша, как все новорожденные, которые слишком рано узнали, что такое борьба.
Рейнар остановился у стола.
Сегодня в нем не было ни той яростной дворцовой силы, с которой он давил совет, ни ледяной, почти формальной жесткости допроса. Он выглядел человеком, который держится на чем-то очень простом и очень жестоком: на необходимости прожить еще один час. И еще один после него.
— Он спит? — спросил он.
— Неспокойно. Но да.
Рейнар кивнул и долго смотрел на сына, не подходя ближе. Как будто все еще не был уверен, что имеет право на эту близость, если она может снова причинить ребенку боль.
Это было невыносимо наблюдать.
И опасно.
Потому что жалость к нему была одним из тех чувств, на которые у нее не было права.
— Кормилицы? — спросил он.
— Нашлась одна, которую он терпит лучше других. Но только если я рядом.
— Разумеется.
В его голосе скользнуло что-то, похожее на усталую горечь. Не к ней. Скорее к самой ситуации, в которой все свелось к одному и тому же: его сын снова и снова выбирал не его, а ее присутствие.
Он наконец подошел ближе. Остановился так, чтобы видеть лицо ребенка.
— На кого он похож?
Вопрос застал Арину врасплох.
Она подняла взгляд.
Рейнар не смотрел на нее. Все еще на сына.
— Сейчас? — тихо переспросила она. — На всех новорожденных сразу. Сморщенный, упрямый и слишком горячий.
Уголок его рта едва заметно дрогнул.
Это не было улыбкой. Скорее судорогой памяти о том, что раньше он умел улыбаться легче.
— Его мать сказала бы то же самое, — произнес он.
После этих слов в комнате стало теснее.
Арина не знала, что ответить. Любое сочувствие прозвучало бы дешево. Любое молчание — жестко. Но он не требовал от нее ни того, ни другого. Просто стоял рядом с колыбелью, возле которой его собственный сын предпочитал спать у чужой женщины на руках, и в этом было столько унижения, горя и сдержанности сразу, что Арина почувствовала, как у нее сдавливает грудь.
— Вы ее любили? — спросила она раньше, чем успела остановиться.
