Арина прикрыла глаза на секунду.
Не сейчас. Сейчас надо было думать не о том, как из нее делают часть этого дома, а о том, как выжить в нем до следующего вечера.
Когда она вернулась в детскую, Ивена уже грела воду и готовила свежую ткань для наследника. Ее движения были тихими, опытными, но Арина все равно теперь смотрела на все внимательнее. На каждую чашу. На каждую бутылочку масла. На каждую ленту. На каждую руку, касающуюся детского белья.
Двор научил ее одному за ночь: здесь даже чистота может оказаться ловушкой.
— Кто распоряжается всем, что приносят в детскую? — спросила она.
— Раньше — главная смотрительница королевского крыла, — ответила Ивена. — Теперь... пока не знаю. После смерти ее величества все начнут тянуть одеяло на себя.
— А кто захочет тянуть сильнее всех?
Ивена сухо усмехнулась — без радости.
— Все, кто любит власть и не может получить ее прямо. Лекари. Храм. Старые родичи. Воспитатели. Те, кто будет говорить, что наследнику нужен “правильный круг”. Те, кто будет говорить, что младенцем надо заняться государственно, а не по-женски. Те, кто станут спорить, кому дозволено первым шепнуть ему имя рода в ухо. Те, кто уже сейчас думает, как вырастить в нем не человека, а удобного государя.
— И кого боитесь вы?
Ивена ответила не сразу.
— Тех, кто улыбается тише всех.
Эта фраза осела в Арине занозой.
Утро входило во дворец медленно. Не через солнце — его почти не было видно за тяжелым небом, — а через смену запахов и звуков. Ночная кровь, горячая вода и угар ламп уступали место холодному воску, свежему льну, углям в жаровнях и глухому, организованному шуму дома, который уже знает о смерти королевы и еще не знает, как долго продлится траур.
За следующие часы Арина поняла главное: опасность здесь действительно исходила не снаружи.
Она входила в детскую на маленьких, осторожных шагах.
Под видом заботы.
Под видом долга.
Под видом древнего порядка.
Сначала пришел молодой лекарь с двумя помощницами и важным голосом сообщил, что необходимо “взять у наследника след магической реакции” для дворцового архива. Арина ответила, что архив подождет, пока ребенок не перестанет задыхаться при каждом резком шуме. Молодой лекарь покраснел, но спорить не рискнул.
Потом явилась сухая жрица в белом и потребовала провести очистительный круг над колыбелью. Арина спросила, не входит ли в этот круг что-нибудь из того, что уже чуть не убило мать и сына. Жрица оледенела лицом и вышла так, будто за ней закрыли дверь не детской, а храма.
Затем прибыли две благородные дамы с видом женщин, привыкших принимать решения через покровительственный шепот. Одна заговорила о “правильном воспитании”, будто младенец уже сидел, ходил и подчинялся приказам. Вторая долго смотрела на Арину и слишком ласково спросила, не тяжело ли ей, простой женщине, такая ноша. Арина ответила, что ноша тяжела не ей, а тем, кто надеялся распоряжаться ребенком с первого дня.
Их выпроводили с каменными лицами.
Даже кормилицы, которых приводили снова и снова, были не просто женщинами с молоком. Каждая приходила не одна. За каждой стояла чья-то рекомендация. Чье-то имя. Чья-то тихая, но ощутимая попытка закрепиться возле наследника. Арина отсеивала их одну за другой: по запаху незнакомых масел, по слишком громкому голосу, по резкой дрожи ребенка в их руках, по собственной интуиции, которая за эту ночь стала остро неприятной и почти никогда не ошибалась.
К полудню у нее уже ломило затылок от напряжения.
Ребенок засыпал ненадолго, часто просыпался, искал ее голос, ее руки, ее дыхание. Стоило Арине отойти дальше чем на несколько шагов, как жар у него усиливался. Не до пламени, но достаточно, чтобы она понимала: свободы у нее пока нет никакой. Даже той, на которую можно рассчитывать за закрытой дверью.
В какой-то момент, когда Ивена унесла очередную чашу и стража сменилась за дверью, Арина все же нашла минуту умыться и сменить платье. Ткань, приготовленная ей дворцом, оказалась мягкой, дорогой и слишком хорошо сидящей, чтобы не раздражать. Она долго смотрела в зеркало, на свое лицо, осунувшееся за одну ночь, на тени под глазами, на новую, незнакомую ей самой жесткость во взгляде.
Так выглядела не придворная и не узница.
Так выглядел человек, которого поставили у чужой колыбели и одновременно вывели под удар.
Когда она вернулась в детскую, Ивена стояла у шкафа с бельем и держала в руках маленькую рубашечку с вышитым солнцем драконьего рода.
— Это прислали из старых покоев ее величества, — сказала она. — Ее вещи. Для ребенка.
Арина вскинула голову.
— Из покоев королевы?
— Не все, — быстро поправилась Ивена. — Только то, что разрешили перенести. Белье. Пеленки. Несколько покрывал. Молитвенник. Ларчик с лентами.
Сердце у Арины ударило чуть сильнее.
— Кто разрешил?
— Его величество. Но через дворцовую смотрительницу. Все проверяли.
Слишком уверенное “все проверяли” в этом доме давно перестало ее успокаивать.
— Покажите.
Они разложили принесенное на длинном столе у стены. Пеленки, покрывало, аккуратно свернутые рубашечки, маленький серебряный крестец над колыбелью, молитвенник в темной обложке, круглая шкатулка с лентами и узкий футляр для писем.
На первый взгляд — ничего опасного. Ничего даже подозрительного. Но Арина уже знала: иногда опаснее всего выглядят именно самые привычные вещи.
Она перебирала ткань одну за другой, не столько надеясь сразу найти ответ, сколько заставляя себя смотреть так, как смотрела бы, если бы это был не дворец, а дом женщины, которая перед смертью ясно сказала: никому не доверяй.
Молитвенник был тяжелее, чем должен был.
Арина поняла это не сразу. Сначала просто взяла его, машинально собираясь отложить, и только потом почувствовала неприятную несостыковку: толстая кожаная обложка, тонкие листы — и при этом слишком ощутимый вес.
Она села ближе к свету.
Раскрыла книгу. Внутри — молитвы, заложенные высохшими лепестками. Ничего необычного. Но на заднем форзаце кожа чуть отходила от картона. Настолько мало, что случайный взгляд этого бы не заметил.
— Ивена, — тихо позвала Арина.
Старая кормилица подошла и сразу изменилась в лице.
— Это не я...
