Наследник в огненной лихорадке.
Пламя, лижущее воздух.
И женщина, которая одна сумела удержать и огонь, и ребенка.
Арина вышла из зала медленно. Не потому, что хотела сохранить достоинство — она уже просто чувствовала, как ломит ноги и как тяжелеют руки. Наследник на ее груди опять затих, хотя сон его оставался тревожным. Жар был ниже, но не ушел.
В коридоре воздух показался ледяным после душного зала.
Она сделала несколько шагов, когда сзади зашуршало платье.
Одна из знатных дам, та самая, что сидела в зале чуть поодаль от старой императрицы, догнала ее почти беззвучно. На ней был траурный темный шелк, лицо — безупречно спокойное, глаза опущены. Для любого со стороны это выглядело бы просто случайным сближением в коридоре.
Но, проходя мимо Арины, она на долю секунды наклонила голову и едва слышно, почти беззвучно прошептала:
— Следующей умрёшь ты.
Глава 4. Женщина у колыбели дракона
Арина не сбилась с шага.
Только пальцы, державшие младенца, на мгновение стали тверже, и горячее маленькое тело на ее руках сразу откликнулось тревожным движением. Наследник морщился во сне, будто даже сквозь дрему чувствовал чужую ненависть так же ясно, как чувствовал жар, страх и резкие голоса.
Значит, не послышалось.
Не игра усталого воображения.
Не дворцовая сплетня, случайно сорвавшаяся с языка.
Прямая угроза. Холодная. Уверенная. Уже не первая, а, скорее всего, только первая, которую произнесли вслух рядом с ней.
Арина не обернулась.
Если бы она сейчас остановилась, схватила ту женщину за рукав, потребовала повторить, подняла шум — вокруг уже через минуту стояла бы половина дворца, и никто не стал бы выяснять, что именно было сказано. Сказали бы, что городская акушерка, выскочка без рода и имени, после ночи крови и смерти потеряла голову. А главное — все, кто пока прячется, успели бы увидеть: она слышит, понимает, боится.
Бояться она действительно начала.
Но не так, как ожидала бы сама от себя.
Ее не пугала собственная судьба в чистом виде. Не сейчас. Пугало другое: если угрозы настолько смелы, что шепчут в коридоре сразу после допроса, значит, смерть королевы не была последним ударом. И значит, ребенок на ее руках для кого-то уже не просто младенец, а препятствие.
Она дошла до поворота, только тогда коротко перевела дыхание и посмотрела вниз. Наследник не проснулся, но щека у него снова порозовела слишком ярко, а от кожи шло сухое, нервное тепло.
— Тише, — прошептала она почти беззвучно, не останавливаясь. — Не сейчас.
Стража у детской вытянулась при ее появлении. Ивена, ожидавшая у двери, сразу заметила что-то в ее лице, потому что не задала ни одного лишнего вопроса — только раскрыла дверь шире и отступила, давая пройти.
Внутри было полутемно, спокойно и слишком тихо для дворца.
Та самая тишина, за которую приходится платить дорогой ценой.
Арина вошла, прижала младенца ближе и только тогда почувствовала, как ломит плечи. Ей казалось, что усталость уже достигла предела еще в королевских покоях, потом — в совете, потом — в коридоре после угрозы. Но тело, как оказалось, умело находить все новые глубины изнеможения. Под ложечкой поднималась тошнотворная пустота. Губы пересохли. В висках стучало. Под ногтями все еще будто оставался жар разорванной печати и золотого пламени.
— Что случилось? — тихо спросила Ивена.
Арина подняла на нее глаза.
— Одна из дам только что пообещала, что следующей умру я.
Старая кормилица побледнела так резко, что морщины у ее рта стали глубже.
— Кто?
— Та, что сидела в совете чуть поодаль от старой императрицы. Темный траурный шелк. Спокойное лицо. Слишком спокойное.
Ивена медленно опустилась на край стула, будто ноги вдруг перестали держать.
— Леди Сайна.
Имя ничего не сказало Арине, но то, как оно прозвучало, было достаточно.
— Кто она?
— Родственница старой императрицы по женской линии. Вдова. При дворе давно. Слишком давно, чтобы говорить лишнее даже во сне.
— А шептать угрозы в коридоре ей, значит, не лишнее?
Ивена сжала губы.
— Если она сказала это сама, значит, либо уверена, что ей ничего не будет, либо хотела, чтобы вы знали: вас заметили.
Арина осторожно переложила младенца на постель, не выпуская из ладоней. Он тут же вскинулся, и ей пришлось наклониться ниже, дать ему почувствовать тепло своего тела, прежде чем напряжение в крошечных плечах спало.
— Я и без нее поняла, что меня заметили, — тихо сказала она.
— Не так, — возразила Ивена. — Теперь вас не просто заметили. Теперь вас считают частью того, чего вы сами еще не понимаете.
Это звучало слишком похоже на правду.
Детская, в которую их переселили, на первый взгляд казалась убежищем. Здесь были мягкие ковры, плотные портьеры, резная колыбель, шкафы с бельем, маленький стол с кувшином и чашами, узкая дверь в смежную спальню, куда Арине велели перейти, “чтобы быть рядом с наследником”. Но стоило присмотреться — и вся эта забота оборачивалась другим лицом.
У двери стояли двое стражников.
Снаружи, за вторыми створками, еще двое.
У окна — тонкая серебряная нить охранной печати, натянутая так высоко, что обычный взгляд ее бы и не отметил.
На проходной тумбе лежал журнал с отметками, кто входил, кто выходил, кто сколько был внутри.
Формально — честь.
На деле — клетка. Просто золото на прутьях было слишком хорошо отполировано.
Арина прошла в смежную спальню, чтобы впервые за ночь увидеть, где ей велено жить. Комната была небольшой, но роскошной: узкая кровать с тяжелым изголовьем, умывальник, зеркало в резной раме, платяной шкаф, жаровня, еще одна дверь — наглухо закрытая, скорее всего ведущая в коридор, которым ей пользоваться не позволят. На стуле уже лежало чистое платье дворцового покроя, аккуратно сложенное, рядом — теплая рубашка, чулки, новый передник.
И это тоже было частью ловушки.
Ее не просто оставляли рядом с ребенком. Ее переодевали в дворцовую ткань, вписывали в ритм дворца, помещали внутрь чужого порядка так, чтобы через неделю, месяц, полгода уже никто не мог сказать, где заканчивается вынужденная близость к наследнику и начинается зависимость.
