— Нет, — сказала я.
Пламя шевельнулось.
— Не тебе.
Я рассыпала щепотку соли перед собой. Соль заискрилась, но не почернела. Хорошо. Огонь отступил на ладонь.
За моей спиной Рейнар шёл тихо.
Слишком тихо для человека. Слишком тяжело для тени.
Я чувствовала его присутствие каждой клеткой. Он сдерживал себя. Это было почти физически больно — как стоять рядом с запертой грозой.
— Тави! — позвала я.
Ответа не было.
Только где-то впереди глухо стукнуло.
Раз.
Другой.
— Он жив, — сказал Рейнар.
Голос у него был низкий, сорванный.
— Да.
Я не знала. Но сказала так, будто знала. Потому что иногда надежда — это тоже инструмент. Грубый, неудобный, зато под рукой.
Огонь на полу образовал тонкую сетку. Изумрудные линии переплетались, закрывая проход к старой игровой. Дверь в конце коридора была почти целой, но порог горел ярче всего. На нём виднелась рассыпанная изумрудная соль.
Ловушка.
Кто-то провёл контур так, чтобы пламя держало комнату закрытой.
И чтобы Рейнар не мог войти без взрыва.
— Сволочь, — прошептала я.
— Кто бы это ни сделал, — сказал Рейнар, — он знал, как работает моя кровь.
— И как работает ваш страх.
Он ничего не ответил.
Я подошла ближе к двери.
Пламя поднялось стеной.
Зелёный свет ударил в глаза, и передо мной вдруг вспыхнула картинка: маленький Тави сидит на полу в тёмной комнате, прижимая к груди лошадку. Дым ползёт по потолку. Он стучит каблуком в дверь, потому что кричать не может. Или не умеет. Или слишком долго боялся собственного голоса.
Я пошатнулась.
Рейнар подхватил меня за талию.
— Лиара!
— Не держите, — выдохнула я. — Оно показывает.
— Что?
— Он у двери. Сидит на полу. Дым сверху.
Рейнар бросился бы вперёд, но я вцепилась в его руку.
— Нет! Вы обещали.
Он замер.
Мышцы под моей ладонью дрожали.
— Что делать? — спросил он.
Вот так просто.
Без приказа.
Без гордости.
“Что делать?”
Я посмотрела на зелёный контур у порога.
Изумрудная соль была мёртвой и живой одновременно. Её использовали для защиты, но здесь ею заперли. Как ножом можно резать хлеб, а можно горло.
— Мне нужен хлеб.
Марта за спиной не стала спрашивать. Через несколько секунд в мои руки вложили ломоть. Тёплый. Откуда она его взяла посреди пожара, лучше было не думать. Марта, как и Грейнхольм, имела свои тайные ходы.
Я разломила хлеб на крошки.
— Очаг помнит хлеб, — прошептала я. — Дом помнит руки. Пламя помнит тепло.
— Лиара, быстрее, — сказал Орин.
Где-то внутри комнаты снова стукнуло.
Слабее.
Я опустилась на колени перед зелёной линией соли. Жар лизнул лицо, глаза заслезились. Рейнар выругался и встал надо мной, заслоняя от части пламени своим телом, но не касаясь контура.
— Не кормись страхом, — сказала я огню.
Голос дрожал.
Пусть.
— Слышишь? Не кормись. Ты не для этого. Ты очаг. Ты свет. Ты тепло в детской комнате. Ты свеча на пироге. Ты печь, у которой ребёнок сушит мокрые рукавицы. Ты не клетка.
Пламя шипело.
Я положила первую крошку на соль.
Она вспыхнула золотом.
Совсем маленьким.
Но зелёный огонь отпрянул.
Рейнар резко вдохнул.
Я положила вторую.
Третью.
Пальцы начали болеть. Кожа на ладонях покрылась зелёными тонкими линиями. Где-то далеко, может быть в кухне, может быть в самом сердце замка, отозвался очаг.
Я услышала не звук.
Песню.
Старую, простую, почти забытую.
Её пела мне бабушка, когда я была маленькой и боялась грозы. Потом я пела её Селии во время приступов. Потом — себе, когда в доме Ортенов заканчивались деньги, свечи и терпение.
Я запела.
Тихо сначала.
Голос срывался от дыма.
— Спи, огонёк, под золой золотой…
Не жги, не гонись за бедой ледяной…
Марта за спиной охнула.
Сивка всхлипнула.
Я пела дальше, потому что если остановлюсь, то пойму, что стою на коленях перед проклятым огнём и пытаюсь уговорить его детской колыбельной.
— Грей руки малые, грей хлеб ржаной…
Дом сторожи, не бери нас с собой…
Пламя дрогнуло.
Зелёный цвет не исчез, но внутри него начали проступать золотые прожилки. Тонкие, слабые. Как первые листья на мёртвой ветке.
Рейнар опустился рядом со мной.
Не на колени — на одно колено, будто готов был в любой миг рвануть вперёд. Его лицо было напряжено до боли, но он молчал. Только смотрел на дверь.
— Тави, — позвала я между строками песни. — Слышишь меня? Это Лиара. Мы здесь.
За дверью послышался слабый стук.
Раз.
Я продолжила петь.
— Спи, огонёк, не кусай темноту…
Пусть возвращаются дети к теплу…
Соль у порога начала трескаться.
Орин, не дожидаясь приказа, бросил на края огня песок. Марта с кем-то из слуг кинула мокрое одеяло на боковую полосу пламени. Оно зашипело, но не взвилось.
Хорошо.
Ещё немного.
— Рейнар, — сказала я, не переставая следить за огнём. — Когда линия разорвётся, вы открываете дверь. Не пламенем.
— Она заперта.
— Не пламенем.
— Лиара…
— Руками.
Он посмотрел на дверь.
Потом на свои руки.
На пальцах уже проступала чешуя.
— Руками, — повторил он.
И я поняла, какой это для него выбор.
Не сила. Не дракон. Не огонь, который может сломать всё.
Руки.
Мужчина, а не чудовище.
Я положила последнюю крошку.
Контур соли лопнул с тонким звуком, будто треснуло стекло.
— Сейчас!
Рейнар рванул к двери.
Огонь тут же бросился к нему. Изумрудные языки взметнулись, потянулись к его ногам, к рукам, к крови. Я встала между ним и боковой стеной пламени, выставив ладонь.
— Нет!
Огонь ударил.
Боли сначала не было. Только холод. Дикий, пустой, высасывающий. Потом жжение прошло от пальцев к локтю, и я едва не упала.
— Лиара! — крикнул Рейнар.
— Дверь!
Он ударил плечом.
Дверь выдержала.
Второй удар.
Дерево треснуло.
За дверью что-то закашляло.
Тави.
Рейнар зарычал.
Это уже был не человеческий звук. Из его спины на миг вырвалась тень крыльев, рубашка на плечах треснула, руки покрылись тёмной изумрудной чешуёй до локтей. Он схватил дверь за края — руками, как я просила, — и вырвал её из рамы.
Не сжёг.
Вырвал.
Дым хлынул наружу.
Рейнар вошёл внутрь.
На этот раз я не смогла его остановить, да и не хотела.
Огонь взвился следом за ним.
Я снова запела.
Громче.
Уже не красиво. Не нежно. Хрипло, отчаянно, почти зло.
— Дом сторожи, не бери нас с собой…
Марта подхватила.
У неё был низкий, шероховатый голос, в котором пахло мукой, дымом и жизнью. Она знала эту песню. Конечно знала. Все женщины, которые когда-либо держали дом на своих плечах, знали такие песни, даже если слова менялись от края к краю.
Потом запела Сивка.
Тонко, плача.
Потом Пинна где-то за нашими спинами.
Потом ещё кто-то из служанок.
Пламя дрожало под голосами.
Дом слушал.
Грейнхольм, проклятый, гордый, больной старый дом, слушал женщин у огня.
Рейнар вышел из комнаты с Тави на руках.
Мальчик был без сознания. Лицо в саже, волосы подпалены у виска, руки обнимали деревянную лошадку так крепко, будто та одна удерживала его в живых.
Рейнар держал его бережно.
Невозможно бережно для существа с когтями и чешуёй.
— Жив? — спросила я.
Он опустился на колено прямо в коридоре.
— Дышит. Слабо.
— Сюда! — крикнула Марта. — На одеяло его! Не стойте все столбами! Окна открыть! Мокрую ткань! Сивка, воду! Не ту, дура, чистую!
