— Да.
— И если снова решите ради заботы запереть меня в комнате…
— Марта меня отравит отваром?
— Я думала о подушке, но ваш вариант страшнее.
Он тихо рассмеялся.
Усталый, живой смех прокатился по пещере, и Сердце ответило мягким золотым всполохом.
Мы вышли наверх под утро.
Грейнхольм встретил нас не тревожным колоколом, не шёпотом, не холодом.
Запахом хлеба.
Я не сразу поняла. Потом увидела: на кухне горел очаг, Марта, хотя только что была в пещере и угрожала людям скалкой, каким-то чудом успела приказать поставить тесто. Или оно поднялось само. В этом доме теперь уже трудно было сказать.
Слуги собрались в зале. Тави стоял у двери в пледе, с деревянной лошадкой в руках и Горошиной на плече. Пыльный дух выглядел так, будто его положение официального защитника наследника было утомительным, но почётным.
Когда Тави увидел Рейнара, он бросился к нему.
Не быстро — ещё слабый. Но сам.
Рейнар опустился на колено, и мальчик обнял его за шею.
— Ты вернулся, — сказал Тави.
— Вернулся.
— Лиа тоже?
— Тоже.
Тави посмотрел на меня.
— Ты не умерла.
— Я обещала лошадке.
Он кивнул очень серьёзно.
— Она сильная.
— Теперь я знаю.
Нерис стояла в стороне.
Мокрая, бледная, чужая в этом доме. Но уже не спрятанная за чужой ложью. Я подошла к ней.
Она сжала руки.
— Что теперь будет со мной?
Хороший вопрос.
Я не знала.
Наш род ждали долги, скандал, суд, письма, объяснения. Нерис — собственная вина. Меня — тоже. Простить её за один день было бы ложью, а я слишком устала от лжи.
— Теперь, — сказала я, — ты будешь говорить правду. Долго. Много. Неприятно. Потом посмотрим.
Она кивнула.
— Я заслужила хуже.
— Не начинай соревноваться в страдании. В Грейнхольме слишком много участников.
Она вдруг всхлипнула и рассмеялась одновременно.
Я не обняла её.
Но взяла за руку.
На секунду.
Пока этого хватало.
Кайр Норн сам отдал Рейнару связку ключей управляющего.
— До решения суда, милорд.
Рейнар взял ключи.
Посмотрел на них.
Потом вернул один.
— Хозяйственные книги утром принесёшь в южные покои. Все.
Кайр замер.
— Вы оставляете меня?
— Под надзором. Без права подписи. И с обязанностью говорить правду раньше, чем ложь станет удобной.
Марта буркнула:
— И пусть сначала кухонные счета исправит. Там свинство.
Кайр склонил голову.
— Да, госпожа Марта.
Она прищурилась.
— Вот теперь правильно начал.
Арен и Ларс остались в нижнем зале у тёплого очага под присмотром целителей, которых Эдрик обещал вызвать немедленно. Поверенный вообще стал неожиданно полезным, когда перестал бояться испачкать бумаги жизнью. Он писал показания до рассвета, ругался тихо, но честно, и трижды просил Марту дать ещё кофе. На четвёртый она сказала, что “мальчик вырастет человеком, если не испортит желудок канцелярией”.
Даррена заперли в северной башне.
Не в темнице.
Рейнар сказал, что темница слишком проста для человека, который так любил красивые комнаты. Северная башня была холодной, пустой и с окнами на кряж. Пусть смотрит на то, что не смог забрать.
Когда наконец наступило утро, Грейнхольм изменился.
Не стал новым. Нет.
Трещины остались. Дымные следы тоже. В южных покоях всё ещё пахло прошлым. В оранжерее Элиана всё ещё ждала освобождения из стекла — но теперь уже не одна, не забытая, не превращённая в удобный портрет. Арен сказал, что знает, как постепенно вывести её отпечаток из Сердца, не разрушив дерево. Ларс сказал, что это займёт месяцы.
Рейнар ответил:
— Значит, месяцы.
И всё.
Не закрыл дверь.
Не спрятал.
Не сказал “потом”.
К полудню в большом зале снова резали хлеб.
Не празднично на этот раз.
Просто потому, что люди были голодны.
Марта поставила передо мной толстый ломоть с маслом и мёдом.
— Ешьте, хозяйка.
Я подняла глаза.
В зале стало тихо.
Не мёртво-тихо.
Ожидающе.
Рейнар сидел рядом. Тави у огня. Асмера в кресле. Нерис чуть поодаль. Сивка с перевязанной рукой, но гордая, как победительница дракона. Горошина на столбе с куском сахара. Орин у двери. Кайр с книгами. Пинна, Бран, Рада, лакеи, стражники, прачки — все.
Хозяйка.
Не по бумаге.
Не вместо.
Не временно.
Я взяла хлеб.
Откусила.
Масло растаяло на языке. Мёд был тёплый. Хлеб — живой.
Очаг вспыхнул золотом.
Грейнхольм принял.
Я посмотрела на Рейнара.
Он не улыбался широко. Не его привычка. Но глаза были мягкими.
— Что? — спросила я.
— Ничего.
— Вы так смотрите, будто опять хотите что-нибудь запретить.
— Нет.
— Точно?
— Думаю, мне запретили запрещать без обсуждения.
— Умный дракон.
— Учусь.
Я улыбнулась.
Он взял мою руку под столом.
Метки на наших запястьях отозвались тихим теплом.
Не приказом.
Не зовом.
Дом больше не тянул.
Дом держал место.
И впервые с тех пор, как я вошла в Грейнхольм в чужом платье и с чужой судьбой на плечах, я почувствовала не страх, не упрямство, не необходимость быть сильной.
Я почувствовала, что могу остаться.
Не потому что должна.
А потому что меня выбрали.
И я выбрала в ответ.
