— Я не хочу, чтобы вы открывали эту дверь, — сказал он. — Потому что боюсь. Не потому что вы слабая. Не потому что вы вещь. Потому что если за ней ловушка, она ударит по вам первой. Но выбор ваш.
Тишина.
Даже звон стекла как будто стал тише.
Я смотрела на него и вдруг почувствовала, как внутри что-то смягчается. Не исчезает боль. Не уходит страх. Просто место, где раньше сразу поднималась злость, впервые не потребовало защищаться.
Он учился.
Медленно.
Плохо.
Но учился.
Я протянула ему руку.
— Тогда рядом.
Он взял её.
Крепко.
И не отдёрнулся, когда метка вспыхнула.
Мы подошли к двери вместе.
Я положила ладонь на выжженный след.
Боль была мгновенной.
Не сильной, но глубокой. Как будто дверь узнала во мне не хозяйку, а вопрос, который слишком долго не задавали. Металл стал тёплым. Потом горячим. Зелёный свет прошёл по выжженной ладони, по моей метке, по пальцам Рейнара, сомкнутым с моими.
Дверь открылась.
За ней не было шахты.
Точнее, шахта была, но совсем не такая, какой я её представляла. Не чёрный провал с подпорками, не влажный туннель для руды. Перед нами раскрылась огромная подземная полость.
Стеклянная.
Своды уходили высоко вверх, теряясь в зелёном сиянии. Стены были из камня и стекла одновременно: изумрудные пласты проросли сквозь скалу, как замёрзшие волны. Внизу тянулся узкий мост из тёмного камня, ведущий к центру пещеры.
А там стояло Сердце.
Не камень. Не кристалл. Не дерево.
Что-то живое между всем этим.
Огромный изумрудный сгусток света, заключённый в переплетение корней, стекла и драконьей кости. Оно билось. Медленно. Тяжело. С каждым ударом по пещере расходилась волна зелёного сияния. Внутри света мелькали тени: крылья, листья, женские руки, лица, огонь, снег, кровь.
Слишком красиво.
Слишком больно.
Рядом с Сердцем стоял мужчина.
Ларс Виттен.
Старый управляющий. Уже не такой, каким я видела его в стекле. Он был жив — если это можно назвать жизнью. Худой, почти прозрачный, с кожей, через которую просвечивали зелёные трещины. Волосы белые, лицо изрезано морщинами, а одна рука от локтя до кисти стала стеклянной. Настоящей стеклянной рукой с тонкими зелёными прожилками внутри.
У его ног сидел другой.
Арен.
Я поняла сразу.
Молодой человек, но скрученный болью так, будто прожил не годы, а века. Руки перевязаны тёмной тканью, из-под которой пробивался свет. На лице — трещины. В волосах — стеклянная пыль. Он качался вперёд-назад и что-то шептал.
Песню.
Ту самую?
Нет.
Другую.
Садовую. Простую. Может, о лунной вербене. Я не знала слов, но Элиана писала: держись за песню.
Он держался.
— Не подходите слишком быстро, — сказал Ларс. — Он пугается драконьего огня.
Рейнар застыл у входа на мост.
— Арен.
Молодой человек поднял голову.
Глаза у него были человеческими.
Почти.
— Я… не Тави, — сказал он.
Рейнар побледнел.
Эти слова ударили сильнее любого обвинения.
— Я знаю, — сказал он.
Арен зажмурился.
— Поздно.
— Да.
— Ты держал меня. Горел. Кричал: “Тави”. А я хотел сказать, что не он. Но рот был стеклом.
Рейнар шагнул вперёд.
Арен тут же отшатнулся, и Сердце вспыхнуло.
Я крепче сжала руку Рейнара.
— Медленно.
Он остановился.
Послушал.
Ларс смотрел на нас с выражением человека, который два года ждал суда и уже сам не знает, хочет ли оправдания.
— Почему вы не вернулись? — спросил Рейнар.
Ларс усмехнулся.
— С этой рукой? С Ареном в таком виде? С Дарреном, который сразу сказал бы, что мы чудовища, созданные твоим нестабильным Сердцем? Я пытался. В первый год. Дошёл до северных ворот ночью. Сердце ударило, Арен закричал, стекло в башне треснуло. Я понял: если войду без подготовки, замок сойдёт с ума.
— Вы могли послать письмо.
— Посылал.
Кайр сделал шаг.
— Мне?
Ларс посмотрел на него.
— Да.
Кайр побелел.
— Я не получал.
— Даррен получал, значит.
В пещере стало холоднее.
Рейнар спросил:
— Что он хотел от Сердца?
— Доступ к кряжу. К его защитным жилам. К древнему стеклу. Сорели веками торговали внешними поставками, но всегда зависели от севера. Даррен хотел не союз. Хотел ключ.
Ларс перевёл взгляд на меня.
— Сначала ключом должна была стать Элиана. Потом Тави. Потом, когда всё сорвалось, он понял, что нужен другой путь. Женщина с очажной кровью. Род Ортен подходил. У них старая линия домашних хранительниц, почти забытая. Договор с Нерис был проверкой. Но не Нерис была настоящей.
Нерис рядом со мной задрожала.
— Они знали? — спросила она. — Мои родители?
Ларс покачал головой.
— Ваш отец знал о долгах. Ваша мать — о выгоде. О крови — вряд ли. Даррен знал больше вашего рода.
Я закрыла глаза.
Вот она.
Не случайность.
Не судьба, которая перепутала сестёр.
Меня вели.
Через долги, побег Нерис, договор, страхи, красивые письма, якобы спасение семьи. Даррен не хотел меня сразу убить. Хотел посмотреть, что сделает Сердце, когда я войду.
А когда дом признал меня не так, как ему нужно, решил убрать.
Или забрать.
— Почему он сказал, что идёт за мной? — спросила я.
Ларс посмотрел на Сердце.
— Потому что теперь вы открываете не только дом. Вы можете успокоить трещину. Или расширить её.
— Что ему нужно?
— Не ваше тело. Ваша связь. Если вы будете признаны опасной, совет позволит снять метку под наблюдением специалистов. Дом Сорель предложит своих. Они не снимут. Они перенесут.
Рейнар сжал мою руку так сильно, что стало больно.
Но я не отняла.
— На кого? — спросила я.
Ларс не ответил.
Ответил Арен.
Он поднял голову и прошептал:
— На того, кто не чувствует вины.
Даррен.
Конечно.
Рейнар сделал вдох.
Тяжёлый.
Опасный.
— Как остановить?
Ларс посмотрел на него долго.
— Ты не остановишь один.
— Я спрашиваю как.
— Через обряд.
Марта, стоявшая у входа в пещеру, сразу сказала:
— Вот же знала, что без обряда не обойдётся. В древних местах всегда кто-то хочет обряд, кровь или хотя бы приличную скатерть.
— Какой обряд? — спросила я.
Ларс показал стеклянной рукой на Сердце.
— Хранитель и хозяйка должны закрепить связь до совета. Не как власть. Как согласие. Сердце больно не потому, что нет силы. Силы много. Слишком много. Оно больно, потому что его кормили страхом, долгом и чужими решениями. Ему нужно услышать добровольное “да”.
Рейнар стал очень тихим.
— Нет.
Я повернулась к нему.
Он смотрел на Ларса.
— Нет, — повторил он. — Не сейчас. Не под давлением. Не когда Даррен загнал нас сюда, когда совет у ворот, когда она отравлена и связана меткой. Это не добровольность.
Ларс усмехнулся.
— Ты вырос, мальчик.
— Не называйте меня так.
— А мне можно. Я вытаскивал тебя из кладовой, когда ты в шесть лет украл яблочный сыр.
Марта резко повернулась к Рейнару.
— Что?
— Это не относится к делу, — сказал он.
— Очень даже относится. Я тогда полкухни обыскала.
Даже Нерис вдруг тихо всхлипнула от нервного смеха.
Арен перестал качаться.
Посмотрел на нас.
И в этой нелепой, страшной подземной пещере впервые стало понятно: он слышит. Не чудовище. Не стеклянная ошибка.
Человек.
— Добровольность, — повторил Ларс, уже серьёзно, — не значит без страха. И не значит в мягком кресле после хорошего сна. Иногда единственное настоящее согласие человек даёт в горящем доме, потому что там уже нечего притворяться.
Я посмотрела на Сердце.
Оно билось.
Медленно.
Каждый удар отзывался во мне. Я чувствовала боль замка, страх Нерис, вину Кайра, усталость Марты, готовность Орина умереть без лишних слов, разбитость Арена, старую верность Ларса, дрожащую нить Тави где-то наверху.
