— Имеет, — сказала Асмера. — Её именем открывали договор. Её страхом начали эту цепь. Иногда дверь закрывается только тем ключом, которым её испортили.
Эдрик поднялся.
— Я обязан присутствовать как представитель совета.
Все посмотрели на него.
Он сглотнул, но не сел.
— Если речь идёт об Изумрудном Сердце и возможных доказательствах против лорда Сореля, я не могу остаться наверху.
Орин смерил его взглядом.
— Меч держали когда-нибудь?
— Перо.
— Плохо.
— Но быстро бегаю.
Марта фыркнула.
— Уже что-то.
Рейнар наконец опустил меня на ноги, но не отпустил. Его рука осталась у моей талии, будто он договаривался с собой о доверии по кусочкам.
— Сможете идти?
— Не знаю.
— Это честно.
— Учусь у вас.
Он хотел улыбнуться. Не смог.
Метка снова вспыхнула.
Где-то внизу глухо ударило.
Не звук даже — толчок. Пол под ногами дрогнул. В камине огонь вытянулся зелёным столбом и погас до маленькой золотой искры.
Дом ждал.
И ждать долго не мог.
Даррена оставили под стражей в зале.
Он не сопротивлялся. Вот это было хуже всего. Даррен Сорель не кричал о правах, не требовал немедленного освобождения, не угрожал поверенному. Он стоял спокойно, пока Орин отдавал приказы двум стражникам, и смотрел на меня.
— Леди Лиара, — сказал он, когда мы уже направились к выходу.
Я остановилась.
Рейнар тоже.
— Если пойдёте вниз, — продолжил Даррен, — спросите себя, почему Сердце зовёт именно вас. Не потому ли, что вы удобнее всех? Дом уже однажды съел женщину, которая хотела быть нужной.
Рейнар шагнул к нему, но я остановила.
Не рукой.
Словом.
— Нет.
Он замер.
Я повернулась к Даррену.
— Вы всё ещё думаете, что самое страшное для женщины — стать ненужной.
Его глаза сузились.
— А разве нет?
— Нет. Самое страшное — стать нужной тем, кто не видит в тебе человека.
На миг он перестал быть красивым.
Совсем.
И в этом коротком провале я увидела не скорбящего брата, не тонкого интригана, не южного лорда с безупречными манерами. Я увидела пустоту. Холодную, голодную, обиженную пустоту человека, который всю жизнь считал любовь разновидностью собственности.
— Идите, — сказал он мягко. — Сердце любит таких.
Я не ответила.
Потому что ответ был уже не для него.
Вниз вели двери, о которых я раньше не знала.
Разумеется, в Грейнхольме таких дверей оказалось слишком много. Мы шли через старую галерею под лестницей, потом через кладовую для свечей, потом к узкому проходу за каменной плитой с гербом Вейр-Арденнов. Рейнар коснулся стены, и дракон на гербе вспыхнул зелёным.
Плита отъехала без скрипа.
За ней была лестница.
Тёмная.
Крутая.
Уходящая глубоко в скалу.
— Весёлое место, — сказала Марта, поднимая фонарь. — Прямо для семейной прогулки после отравления.
— Здесь редко ходят, — сказал Рейнар.
— Видно. Пыль обиделась, что её потревожили.
Кайр шёл молча.
Его привели не как пленника, но и не как свободного человека. Орин держался рядом. Управляющий выглядел старше, чем утром: безупречность ушла, оставив после себя усталость и тёмные круги под глазами.
— Вы знали этот путь? — спросила я.
Кайр кивнул.
— Да.
— И молчали.
— Да.
— Хорошо.
Он посмотрел на меня с удивлением.
— Хорошо?
— Вы хотя бы не стали придумывать приличную причину.
— У меня закончились приличные причины, леди Лиара.
— Это начало честности.
— Или конец должности.
Марта хмыкнула.
— Должность можно новую дать. Совесть сложнее.
Кайр опустил глаза.
Нерис шла рядом со мной.
Слишком близко сначала, потом поняла и отступила на полшага. Я заметила. Не сказала ничего. Её плащ уже сняли, дали сухую шаль, но она всё равно дрожала.
— Лиа, — прошептала она.
— Что?
— Если я там испугаюсь…
— Ты испугаешься.
Она сглотнула.
— Да.
— Я тоже.
— Ты всегда так говоришь, будто страх — это нормально.
Я посмотрела на ступени под ногами.
— Потому что устала делать вид, что он позор.
Нерис молчала несколько шагов.
Потом сказала:
— Я не знаю, как быть храброй.
— Начни с того, чтобы не врать, когда страшно.
Она кивнула.
И это был маленький кивок, но честный.
Чем ниже мы спускались, тем теплее становился воздух.
Странное тепло. Не печное, не человеческое. Сырое, минеральное, будто скала сама дышала жаром. Стены лестницы блестели зелёными прожилками. В некоторых местах камень был гладким, почти стеклянным. Фонари давали слабый свет, но прожилки светились сами — то ярче, то тише, как вены под кожей.
Метка на моём запястье больше не просто горела.
Она отвечала.
Каждый шаг вниз отзывался в ней пульсом. Рейнар шёл рядом, и я чувствовала его напряжение так ясно, будто метка протянула между нами тонкую нить. Он не касался меня постоянно, только иногда — локтем, плечом, пальцами у спины, когда ступени становились скользкими.
Каждое прикосновение было осторожным.
Не от страха оттолкнуть.
От страха захотеть удержать.
Я не знала, что с этим делать. Поэтому шла.
На середине лестницы Эдрик вдруг остановился.
— Что это?
Все замерли.
Из глубины поднимался звук.
Не голос. Не песня. Не плач.
Звон.
Тысячи тонких стеклянных нитей дрожали где-то внизу, и от этого звона зубы начинали ныть.
— Сердце? — спросил поверенный.
Рейнар прислушался.
— Нет.
Кайр побледнел.
— Стекло.
— Много стекла, — сказал Орин.
Марта крепче сжала свою скалку.
— У меня плохое чувство к стеклу после всего.
— У вас бывает хорошее чувство? — спросил Орин.
— К хлебу. Иногда к людям, если они не мешают.
Звон усиливался.
Лестница закончилась у железной двери.
Старая. Низкая. Без украшений. На ней не было герба. Только след от ладони, выжженный прямо в металле. Ладонь не человеческая и не драконья. Пальцы слишком длинные, центр темнее, словно туда годами прикладывали огонь.
Рейнар остановился.
— Дальше северная шахта.
— А ниже? — спросила я.
— Старый стеклянный ход. Его закрыли ещё при моей прабабке.
— Почему?
Асмера, которая, к моему удивлению, дошла вниз без единой жалобы, сказала:
— Потому что там впервые треснуло Сердце. И потому что мужчины решили: если назвать место закрытым, оно перестанет существовать.
Марта хмыкнула.
— Мужчины вообще любят такие решения.
Рейнар не стал спорить.
Он положил ладонь на дверь.
Металл вспыхнул.
И тут изнутри раздался голос.
— Не открывай, мальчик.
Рейнар застыл.
Кайр сделал шаг назад.
Голос был старым. Сухим. С хрипотцой, как у человека, который давно говорит через стекло.
— Ларс, — сказал Рейнар.
За дверью тихо рассмеялись.
— Всё-таки дошёл. Долго же ты, милорд.
Орин поднял меч.
Рейнар не двигался.
— Открой дверь.
— Нет. Если откроешь ты, Сердце признает насилие. Если откроет она — признает приглашение.
Все посмотрели на меня.
Ну конечно.
Я уже даже не удивлялась, когда древние двери, мёртвые управляющие и больные Сердца решали, что я идеально подхожу на роль ключа.
— Почему я? — спросила я у двери.
Ларс ответил не сразу.
— Потому что ты пришла не за властью.
— А за чем?
— За правдой. Это почти так же опасно, но пахнет иначе.
Рейнар шагнул передо мной.
— Она не откроет.
Я посмотрела на его спину.
— Рейнар.
Он не обернулся.
— Нет.
— Мы опять?
— Да. Опять. За этой дверью человек, который два года прятался в трещине Сердца, и то, что осталось от Арена. Я не позволю вам…
Он остановился.
Сам.
Сжал кулак.
Потом медленно повернулся ко мне.
