Я рухнула рядом.
Руки дрожали. В ладони, которой я остановила огонь, кожа покраснела, а под ней светились тонкие зелёные линии. Не до боли сейчас. Потом.
Сейчас был Тави.
Я коснулась его щеки.
Горячая.
— Тави, — позвала я. — Слышишь? Мы здесь. Ты не там. Ты с нами.
Он не отвечал.
Рейнар склонился над ним. Его драконьи черты ещё не ушли: зрачки вертикальные, чешуя на скулах, дыхание тяжёлое. Но в глазах не было зверя. Только мужчина, который держит ребёнка и боится пошевелиться.
— Он надышался дымом, — сказал Орин.
— Я вижу, — прошептал Рейнар.
— Дайте мне, — сказала Марта.
Рейнар не сразу понял.
Она села рядом, взяла мокрую ткань, вытерла Тави лицо, потом резко, но аккуратно повернула его на бок.
— Кашляй, маленький господин, — приказала она. — Давай. Я не для того тебе пироги пеку, чтобы ты мне тут молчал красиво.
Тави не двигался.
Марта наклонилась ближе.
— Тави Вейр, если ты сейчас не закашляешь, я расскажу всем, как ты в шесть лет украл сливовый пирог и свалил на бедную собаку.
Секунда.
Другая.
Мальчик вдруг дёрнулся.
И закашлялся.
Сильно, хрипло, страшно.
Но закашлялся.
Сивка разрыдалась в голос.
Орин выдохнул так, будто сам только что вытащил себя из огня.
Рейнар закрыл глаза.
Я засмеялась.
Совершенно глупо, с мокрым лицом, дымом в горле и дрожью в руках.
Тави кашлял, хватал воздух, цеплялся за деревянную лошадку. Потом его глаза открылись. Мутные, испуганные, зелёные.
Он посмотрел на Рейнара.
Потом на Марту.
Потом на меня.
Я наклонилась ближе.
— Привет, — сказала я. — Лошадку опять придётся чинить.
Его губы дрогнули.
Я думала, он снова беззвучно попытается что-то сказать.
Но он вдохнул.
С трудом.
И хрипло, едва слышно произнёс:
— Лиа.
Мир остановился.
Не образно.
Правда остановился.
Сивка закрыла рот обеими руками.
Марта замерла с мокрой тканью.
Орин медленно опустил меч.
Рейнар смотрел на Тави так, будто мальчик только что вернулся не из горящей комнаты, а из двухлетней смерти.
— Тави, — прошептал он.
Мальчик повернул голову к нему.
Глаза наполнились слезами.
Но больше он не сказал ничего.
Да и этого было достаточно.
“Лиа.”
Одно слово.
Первое настоящее слово за два года.
Я хотела улыбнуться, но вместо этого вдруг поняла, что сейчас упаду. Пол качнулся. Стены поплыли. Зелёные линии на ладони вспыхнули болью.
Рейнар успел подхватить меня.
Одной рукой он всё ещё держал Тави. Другой поймал меня за плечи и притянул ближе, не давая рухнуть на камни.
— Лиара?
— Я… в порядке.
— Нет.
— Спорный вопрос.
— Не спорьте.
— Это тоже спорный вопрос.
Он почти зарычал.
Марта вскинула голову.
— Милорд, несите обоих в тёплую комнату. И без героических поз. Капитан, людей сюда. Пламя добить песком. Сивка, беги за моей сумкой. Пинна, если ревёшь — реви с пользой, тащи чистые простыни!
Команды Марты действовали лучше королевских указов.
Все двинулись.
Рейнар поднял Тави на руки. Я попыталась встать сама, потому что уж совсем неприлично падать после каждого разговора с магическим огнём, но ноги решили, что приличия — дело второстепенное.
Рейнар посмотрел на Орина.
— Тави.
Капитан понял сразу и осторожно принял мальчика.
Тави слабо вцепился в рукав Рейнара.
— Я рядом, — сказал Рейнар.
Мальчик не отпускал.
Тогда Рейнар наклонился к нему и добавил так тихо, что услышала только я:
— Я не уйду. Клянусь.
Пальцы Тави разжались.
Орин унёс его.
А Рейнар поднял меня.
На руки.
Я бы возмутилась. Честно. Уже открыла рот.
Он посмотрел так, что я решила: не сегодня.
— Только не говорите, что я ваша жена и потому не должна лежать на полу, — пробормотала я.
— Вы моя жена и потому не должны спорить с огнём голыми руками.
— Это хуже.
— Знаю.
Он нёс меня по коридору через дым, крики и суету, а я вдруг увидела, что часть зелёного пламени на стенах уже стала обычной золой. Не вся. Но больше не ползла.
Колыбельная всё ещё звучала где-то позади.
Сивка пела сквозь слёзы. Марта — сквозь ругань. Пинна — тонко и сбивчиво. Дом подхватывал треском балок, шорохом ковров, стуком капель.
И в этом странном, закопчённом хоре Грейнхольм впервые не казался проклятым.
Он казался раненым.
А раненых, если они ещё дышат, можно лечить.
В тёплой комнате у кухни устроили маленький госпиталь.
Тави положили на лавку, подложив под голову сложенное одеяло. Марта растирала ему грудь пахучей мазью и поила по каплям каким-то отваром. Рейнар стоял рядом, пока Марта не рявкнула:
— Не нависайте, милорд! От вашего вида даже здоровые забывают дышать.
Он отошёл на шаг.
Потом ещё на полшага.
Больше не смог.
Меня посадили в кресло у огня. Не зелёного — нормального, жёлтого, доброго. Сивка встала на колени рядом и держала мою обожжённую руку над миской с прохладной водой.
— Больно? — шепнула она.
— Сейчас нет.
— А потом?
— Потом буду героически жаловаться.
Она всхлипнула и засмеялась одновременно.
Марта подошла ко мне, глянула на руку и выругалась так, что Бран, стоявший у двери, раскрыл рот от восхищения.
— Это лечится? — спросила я.
— Всё лечится, пока человек жив и слушается.
— А если только первое?
— Тогда лечится хуже.
Она намазала мою ладонь густой мазью. Боль пришла сразу. Острая, режущая, с зелёными искрами под кожей. Я стиснула зубы.
Рейнар оказался рядом.
— Марта.
— Не рычите. Боль — значит, рука не умерла.
— Утешительно, — выдавила я.
— Я не нанималась утешать. Я лечу.
Тави снова закашлялся.
Все обернулись.
Мальчик открыл глаза. Рейнар тут же подошёл к нему, но остановился на расстоянии, словно боялся напугать.
Тави смотрел на него долго.
Потом медленно протянул руку.
Рейнар замер.
Марта тихо сказала:
— Ну? Или мне за вас тоже всё делать?
Он опустился рядом.
Тави коснулся пальцами его запястья. Там, где ещё не полностью ушла чешуя. Погладил один тёмный изумрудный чешуйчатый участок, как проверяют: настоящее ли.
Рейнар не дышал.
— Дядя, — хрипло сказал Тави.
Рейнар закрыл глаза.
Одно слово.
Второе.
И оба тяжелее любой магии.
— Я здесь, — сказал он. — Я здесь.
Мальчик сглотнул.
— Лиа… пела.
— Да.
— Огонь… слушал.
Рейнар посмотрел на меня.
Так, что я вдруг забыла про боль в руке.
Нет, не благодарно. Не нежно. Слишком рано для таких простых слов.
Он смотрел так, будто мир, который он знал, только что изменился местами: то, что он считал слабым, оказалось сильным; то, что он боялся потерять, уже стало важным; то, что он пытался держать на расстоянии, сидело в его доме с обожжённой ладонью и спорило с Мартой о мази.
— Он сам выбрал слушать, — сказала я, потому что молчание стало слишком глубоким.
Марта фыркнула.
— Огонь сам ничего хорошего не выбирает. Его воспитывать надо.
— Как мужчин? — спросила Сивка и тут же покраснела до ушей.
Орин, стоявший у двери, негромко рассмеялся.
Марта посмотрела на него.
— А вы что смеётесь? Вас это тоже касается.
— Я уже воспитан.
— Кем?
— Страхом перед вами.
— Умный мальчик.
Тави слабенько улыбнулся.
Рейнар увидел это.
И, кажется, едва не сломался.
Он отвернулся к огню. Плечи у него были напряжены. Я вдруг поняла: он не умеет радоваться без страха. Слишком давно любая радость в этом доме заканчивалась пеплом.
Позднее, когда Тави уснул, а Марта наконец признала, что мальчик будет жить, Рейнар вышел в коридор.
Я увидела это через открытую дверь.
Он стоял у стены, опершись ладонью о камень. Голова опущена. Чешуя почти ушла, но на руках ещё оставались тёмные следы. Мужчина, которого боялся весь замок, выглядел так, будто держался на ногах только из упрямства.
