— Нет. Я говорю так, потому что всё сложно, а простые ошибки сейчас опаснее любых проклятий.
Орин отвернулся. Кажется, улыбнулся.
Рейнар заметил, конечно.
— Капитан?
— Я молчу.
— Ваше молчание сегодня особенно громкое.
— Это от уважения, милорд.
— К кому?
Орин посмотрел на меня.
— К здравому смыслу, который почему-то пришёл в замок в свадебном платье и с ожогом на руке.
Я фыркнула раньше, чем успела сохранить достоинство.
Рейнар бросил на нас обоих взгляд, но гнев в нём уже потускнел. Осталась усталость. Тяжёлая, почти физическая.
— Что вы предлагаете? — спросил он.
Я посмотрела на обгоревшую игровую, на силуэт женщины в свадебном платье на стене, на шкаф с гербом Сорелей, на записку Элианы.
А потом вспомнила, как пел огонь.
Не тогда, когда мы кричали.
Когда запели женщины.
— Завтра нужно устроить праздник, — сказала я.
Рейнар молчал.
Орин тоже.
Даже обугленная комната будто задумалась.
— Праздник, — повторил Рейнар.
— Да.
— После пожара.
— После пожара особенно.
— Лиара.
— Не бал. Не пир для гостей. Старый домашний праздник. Первый хлеб. Марта говорила, что в северных домах его устраивали, когда после беды снова поднималась опара. Хлеб делили между всеми, кто живёт под крышей. Слуги, стража, дети, хозяева. Дом должен почувствовать, что его не только боятся.
Орин потёр подбородок.
— Праздник первого хлеба давно не проводили.
— Сколько?
Он взглянул на Рейнара.
Тот ответил глухо:
— С года смерти Элианы.
Конечно.
Я так и думала.
— Значит, пора.
— Вы предлагаете устроить пир, пока в замке убийца?
— Я предлагаю собрать всех в одном месте, где люди едят, говорят и смотрят друг на друга. Прячущийся враг любит тишину. Давайте дадим ему шум.
Рейнар смотрел на меня долго.
— И это всё?
— Нет. Ещё Тави проснётся и увидит, что дом живёт. Не горит. Не шепчет по углам. Живёт. Это важно.
Он отвёл взгляд к силуэту на стене.
— Вы правда думаете, хлеб может помочь?
— Хлеб уже помогал.
Орин сказал:
— Огонь слушал песню.
— Дом слушал, — поправила я. — Огонь просто вспомнил, что он часть дома.
В коридоре послышались шаги. Марта вошла без стука, с закатанными рукавами и выражением женщины, которая уже знает, что ей скажут глупость, но готова её пережить.
— Мальчик спит. Дышит ровно. Если никто не будет над ним рыдать и дёргать, к утру попросит есть.
— Хорошо, — сказал Рейнар.
— Вам бы тоже сесть, милорд. Вы бледный как недопечённый пирог.
— Марта.
— Что? Пирог хоть можно допечь.
Орин тихо хмыкнул.
Я повернулась к ней:
— Завтра устроим праздник первого хлеба.
Марта перестала ругаться.
Вот совсем.
Это было так странно, что я насторожилась.
— Что вы сказали?
— Праздник первого хлеба. Вы знаете обряд?
Она смотрела на меня так, будто я достала из кармана не предложение, а кость её матери.
— Знаю.
— Поможете?
— Нет.
Ответ ударил неожиданно.
— Почему?
Марта резко отвернулась к обугленной стене.
— Потому что это не игрушки, миледи. Не красивый обычай для поднятия настроения. Первый хлеб зовёт дом к столу. Всех. Живых, мёртвых, забытых, обиженных. Если дом болен, праздник может поднять больше, чем вам понравится.
— Уже поднялось.
— Не всё.
Рейнар тихо сказал:
— Марта права.
Я перевела взгляд на него.
Он продолжил:
— Первый хлеб — не просто еда. Это признание хозяйки.
Слово повисло в комнате.
Хозяйки.
Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы.
— Признание кем?
— Домом. Людьми. Очагами. Родом.
— Но я…
— Вторая жена без закреплённого статуса, — сухо закончила Марта. — Да, спасибо господину Норну за бумажную пакость. Вот поэтому и опасно.
— Если праздник примут? — спросил Орин.
Марта посмотрела на него.
— Тогда Грейнхольм назовёт её хозяйкой громче, чем все ваши печати. И тем, кто считал её временной, это очень не понравится.
Даррен.
Кайр.
Возможно, ещё кто-то, чьего имени мы не знали.
Я медленно вдохнула.
— А если не примут?
— Хлеб не поднимется, — сказала Марта. — Очаг погаснет. Дом покажет, что женщина не его. После такого лучше собирать сундуки.
Рейнар резко сказал:
— Нет.
Все посмотрели на него.
Он стоял у обгоревшей стены, с запиской Элианы в руке, и выглядел так, будто сам удивился собственному голосу.
— Нет, — повторил он уже тише. — Мы не будем ставить Лиару под удар ради обряда.
Лиару.
Не леди Лиару.
Не жену.
Меня.
Это было бы почти приятно, если бы не злило.
— Вы уже поставили меня под удар, когда женились, — сказала я.
Он вскинул глаза.
— Я?
— Да. И мой род. И договор. И тот, кто подменил счета. И тот, кто поджёг детское крыло. И я сама, когда вошла в оранжерею. Мы все очень заняты тем, что ставим меня под удар. Давайте хотя бы сделаем это с пользой.
Марта тихо выругалась себе под нос.
Орин сказал:
— В этом есть смысл.
Рейнар не посмотрел на него.
— Не помогает, капитан.
— Я знаю.
Я подошла ближе к Рейнару.
Пламя от ближайшей лампы отразилось в его глазах. Не злое. Тревожное.
— Тави сказал моё имя, — сказала я тихо. — Не потому что я особенная. Потому что в момент огня он услышал не приказ, не страх, не тишину. Песню. Хлеб. Дом. Ему нужно проснуться в этом. Нам всем нужно.
Он долго молчал.
— Вы не понимаете, что просите.
— Понимаю. Я прошу дать дому повод жить.
Марта шумно выдохнула.
— Завтра до рассвета надо ставить тесто.
Я повернулась к ней.
— Значит, поможете?
— Нет, — буркнула она. — Я буду командовать. Помогать будете вы.
Утро началось с муки.
Её принесли из кладовой ещё до рассвета. Не из тех мешков, что стояли ближе, а из дальних, которые Горошина, как оказалось, прятал “от глупых рук”. Пыльный дух явился сам, сидя верхом на мешке с таким видом, будто лично выиграл войну за урожай.
— Эта, — заявил он.
Марта поставила руки в бока.
— Я эту муку берегла на зимние пироги.
— Праздник, — сказал Горошина. — Не жадничать.
— Ах ты пыльная кочка…
— Не хозяйка, — сказал он мне, не глядя. — Но хлебу можно.
— Благодарю, кажется.
— Не благодари. Мука хорошая, ты можешь испортить.
После чего он исчез между мешками, оставив после себя след из пыли и чувство, что меня только что благословили самым неласковым способом.
На кухне кипела работа.
Не суета — именно работа. Та особая, плотная, почти музыкальная, когда каждый знает своё место, но всё равно ругается для порядка. Марта командовала как полководец: Бран носил дрова, Пинна перебирала ягоды, Сивка чистила яблоки, две старшие горничные, вчера страдавшие спиной и жаром, сегодня вдруг выздоровели и терли столы с таким усердием, будто надеялись стереть собственную трусость.
Марта заметила и не упустила.
— Рада, ты так трёшь лавку, будто вчера не пряталась от новой леди под одеялом.
Рада покраснела.
— Я не пряталась.
— Ага. Одеяло само на тебя напало.
Кухня прыснула смехом.
Я стояла у самого большого стола, закатав рукава. Обожжённая рука была перевязана, пальцы слушались плохо, но Марта разрешила мне только “главное касание”, как она выразилась. Всё тяжёлое делали другие.
— Первый хлеб не мнут злостью, — сказала она. — А вы сегодня на всех злитесь.
— Не на всех.
— На кого не злитесь?
Я подумала.
— На Тави. На Сивку. На Горошину, возможно.
С верхней балки донеслось:
— Слышу.
Марта ткнула пальцем в потолок.
— А ну с балок слезь! В тесто пыль насыплешь!
— Я пыль и есть.
— Вот именно!
Сивка смеялась, прикрывая рот ладонью. Она смеялась чаще с тех пор, как Тави заговорил. Будто одно его слово разрешило всем не ждать беды каждую минуту.
