Яд осеннего шафрана - Рейн Маримар

Сжав зубы, я резко развернулась и вышла из её покоев, хлопнув дверью так, что эхо разнеслось по всему коридору. Звук этот, громкий и отчаянный, был не просто хлопком, а криком души, выражением моей боли, моего гнева, моего абсолютного нежелания подчиняться. Меня начала пугать эта маниакальная привязанность семьи Таурелин ко мне, это стремление контролировать, обладать, словно я была не живым существом, а ценной, но строптивой вещью. Они хотели поработить меня, как поработили моего отца, как поработили весь Двор. Я не позволю.

Только я завернула за угол в соседнее крыло, как чуть не врезалась в принца. Отскочив, будто ошпаренная, я шикнула, словно разъярённая кошка, волосы на загривке встали дыбом от отвращения. Внутри всё сжалось от его близости, от запаха вина и чего-то противного, что всегда исходило от него. Он был здесь, чтобы добить меня, насладиться моей болью. Его присутствие было физически неприятно.

На это Аден лишь усмехнулся, его губы растянулись в хищной ухмылке, а глаза блеснули злым торжеством. Он сделал шаг ближе, протянув ко мне руку, словно хотел прикоснуться, погладить, обозначить свою власть, своё право на меня. Мне хотелось отшатнуться, сбежать, но спина уже уперлась в холодную стену, оставляя меня без возможности отступления. Каждое моё волокно кричало от омерзения.

– Вот и сбылось то, что должно, – он промурчал, словно довольный кот, на королевской кухне, наслаждаясь моим испугом и своей победой. Его голос был низким, вкрадчивым, полным маслянистого самодовольства, которое заставило мой желудок сжаться. – Ты будешь моей, Лима.

– Ещё не сбылось, – я сощурила глаза, пытаясь отодвинуться ещё дальше, чтобы он не прикоснулся ко мне. Злость ядом сочилась с моего языка, каждое слово было наполнено яростью и презрением. Мои рога, казалось, потемнели от гнева, а взгляд фиолетовых глаз стал твёрдым, как кремень. Он ещё не победил, и я не собиралась сдаваться без боя.

– Не делай глупостей, моя драгоценная мышка, – он любовно провёл костяшками пальцев по моим рогам, игнорируя моё отвращение. Я дёрнулась, но его прикосновение было быстрым, липким, оставившим после себя ощущение грязи. Схватив его за руку, я шлёпнула его, пытаясь оттолкнуть, но это лишь вызвало у него ещё более довольную усмешку. Он наслаждался моей реакцией, моей беспомощностью, моей яростью. Его глаза, чёрные и бездонные, упивались моим страданием.

– Ты не притронешься ко мне, – злость ядом сочилась с моего языка, мой голос был низким и шипящим, как у змеи. Каждое слово было выстрадано, наполнено ненавистью и решимостью. Я не позволю ему сломить меня. Не позволю превратить себя в игрушку, в пустое место, которым можно пользоваться по своей прихоти. Мои руки сжались в кулаки, готовые в любой момент ударить, если он снова попытается прикоснуться.

– Хорошо, что делегации других дворов отбыли ещё вчера. – Его голос стал суше, в нём появилась нотка раздражения, словно моё сопротивление было лишь мелкой неприятностью, которую он был готов стерпеть, но не более. – Не хотелось бы позорить при них семью. А через два дня – ты будешь принадлежать мне. Так что, – он довольно хмыкнул, этот звук был отвратителен, словно скрежет костей, – Пока ещё можешь строить из себя вольную птичку. Однако после свадьбы – забудь об этом. Не будешь выполнять супружеский долг по своей воле – тебя заставят силой. Ты поняла меня, мышка?

Горло сдавили железные тиски. Ком раскалённым шаром застрял под кадыком, не давая ни вздохнуть, ни крикнуть. Слёзы жгли глаза, но я не позволяла им пролиться, держа их внутри, пока он удалялся дальше по коридору, довольно насвистывая себе под нос какую-то мелодию. Этот звук, весёлый и беззаботный, был последней каплей. Я закрыла глаза, пытаясь отогнать дурноту, и, как только его силуэт скрылся за поворотом, что есть силы побежала дальше по коридору. Я не могу это так оставить… Просто не могу… Этого не будет. Я сделаю всё, чтобы не стать его игрушкой. Мои пальцы, до этого сжатые в кулаки, теперь судорожно искали выход, любое спасение из этой золотой клетки, что грозила стать моей могилой.

Раненой птицей я бросилась в свою спальню. Закрыв тяжелые двери, оглядела мебель, которую успели привести в порядок. Что угодно, что-то, что должно меня спасти.

Глава 10

Паника. Не просто страх или волнение, а всеобъемлющая, липкая паника, которая обволакивала меня с ног до головы, проникая под кожу, в самые кости. Эшафот остался позади, но его душная атмосфера, пропитанная запахом рассвета и свежей крови, словно прилипла к моей ауре, следуя за мной по пятам, даже когда я захлопнула за собой тяжелую дверь своих покоев. Всего несколько минут назад я стояла там, сцепив пальцы до белых костяшек, а теперь, оказавшись в этой безликой комнате, ощущала себя загнанным зверем, запертым в золоченой, но всё равно клетке. Через два дня. Всего через два дня состоится этот фарс, эта чудовищная насмешка над всем, во что я верила. Я металась из угла в угол, каждый шаг отдавался глухим стуком в висках, словно отсчитывая последние мгновения моей свободы, моего существования как личности. Моя собственная спальня, когда-то убежище, теперь казалась тесной, где стены давили, а потолок угрожающе нависал, грозя раздавить меня.

Что за нелепость? Что за отвратительная шутка Великой Сферы?

– Супружеский долг, – прошипела я, вспоминая мерзкую ухмылку Адена и его обещание сломить меня силой, если я не подчинюсь добровольно. Моё нутро выворачивалось от одной только мысли.

Ублюдок. Как они могли допустить это? Королевская семья, что так гордилась чистотой своей крови и незыблемостью традиций, теперь намеревалась принести в жертву собственную репутацию, лишь бы я оказалась привязана к их Двору.

Я, дочь “предателя”, человека, которого казнили по обвинению в заговоре против них же, должна стать членом их семьи? Смехотворно. Отвратительно. Этот брак был не только политической сделкой, но и публичным унижением, доказательством их абсолютной власти, словно они говорили всему миру: “Даже дочь нашего злейшего врага станет нашей игрушкой”.

– Да как вы посмели? – прошептала я в пустоту, голос дрожал от сдерживаемой ярости, но в нем уже слышалась холодная, смертельная решимость. – Вы уничтожили моего отца, а теперь хотите меня?

Кулаки сжались. Ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы, и я почувствовала, как по рукам стекает тонкая струйка крови, но даже эта боль не могла заглушить кипящий внутри гнев. Ярость смешивалась с горечью, с осознанием того, что Эрина, моя лучшая подруга, та, с которой мы делили все тайны и смех, теперь, после нашей ссоры, казалось, присоединилась к этому выступлению шутов. Ее слова о «спасении» и «долге» звучали как самая гнусная ложь, что когда-либо слетала с королевских уст.

Неужели она могла одобрить такое?

Она, всегда такая справедливая, такая чуткая, вдруг решила оставить меня здесь, во дворце, несмотря на то, что я дочь «предателя»? Это не вязалось с её образом, но боль и обида заставляли мой разум цепляться за эту мысль, как утопающий за соломинку. Логика, которую я так ценила, исчезла, растворилась в вязком болоте эмоций, и я поняла, что их жадность была сильнее любой репутации, сильнее даже многовековых традиций, которыми они так кичились. Каждый новый абсурд лишь укреплял мою ненависть к этому месту, к этим фейри, которые, казалось, потеряли всякий стыд.

Всё нутро было готово вывернуться наружу от отвращения и непонимания. Я чувствовала себя игрушкой в чужих, безжалостных руках, и это чувство было невыносимым, унизительным. Они не могли просто делать всё, что вздумается, это подрывало статус всей королевской семьи, выставляя их в смешном, нелепом свете, но, кажется, им было плевать.

Их жадность была безгранична.

"Беги во Двор чёрных песков", – отцовский голос, хриплый и полный тревоги, вдруг пронзил пелену паники.

Фраза, брошенная им в тёмном коридоре, словно ожила в моей голове, заставляя меня резко замереть посреди комнаты, словно меня ударили невидимым молотом, и будто невидимая рука сжала сердце, напоминая о главной цели. Отцовский наказ. Мой единственный якорь в этом бушующем океане хаоса, его последняя воля, которую я обязана была выполнить, чтобы его смерть не была напрасной.