Там, где крадут сердца - Имз Андреа

— Где оно? — требовательно спросила я. — Где мое сердце, которое вы нечаянно забрали? Где вы его держите?

— Я ничего у тебя не забирал! Если ты… привязана ко мне — значит, заклинание сработало не так, как я рассчитывал.

— Какое заклинание?

— Заклинание, которым забирают сердца. Оно очень мощное. Сначала я собрался применить его, но потом передумал. А заклинания этого не любят. Все равно, что бросить палку собаке и запретить приносить ее. Подозреваю, что часть… заклинания каким-то образом дотянулась до тебя, хотя я этого и не хотел.

— А почему вы передумали?

Сильвестру как будто стало неуютно. Ему наверняка ужасно хотелось сотворить какую-нибудь игрушку, которую можно вертеть в руках.

— Просто передумал, и все.

— Значит, моего сердца у вас нет? И вы не держите его в какой-нибудь шкатулке?

Все мои поиски были зря. Столько времени потрачено впустую. Мне нечего принести Зацепленным. И я не смогу освободиться.

— Нет. Ты привязана ко мне мощными чарами, только и всего. У меня нет части тебя.

— Но ведь вы должны забирать сердца. За сердцем вы в нашу деревню и приехали.

Волшебник ожесточенно потер виски.

— Я ехал к вам, чтобы собрать урожай, — это верно. А когда оказался на месте, то… передумал. Уехал, ничего не забрав. Во всяком случае, мне так казалось. Я никогда бы не выбрал тебя.

«Я никогда бы не выбрал тебя». Разумеется. Никто не выцепил бы меня из толпы Холли и других уступчивых юных красоток — девушек, которые умели одеваться и улыбаться, умели бросить взгляд сквозь ресницы, вовремя рассмеяться. Девушек, которые не торчали всю жизнь за прилавком, затянутые в фартук. Девушек, которые не носили на себе проклятия с первого дня жизни.

— А вы можете отменить это заклинание? — Мой голос прозвучал жалобнее, чем хотелось. — Можете отпустить меня? Не используя? Не причиняя мне вреда?

Последовала пауза. Волшебник надул губы:

— Вряд ли.

— Может, попробуете?

Сильвестр подошел ко мне. Я заставила себя не попятиться.

— Можно? — спросил он.

— Что — можно? — выговорила я, хотя от вожделения у меня свело горло.

Волшебник жестом указал мне на грудь. Что за… Но я тут же выругала себя: я совсем потеряла голову от любви. Вряд ли он сейчас разорвет на мне лиф, если уж раньше этого не сделал. Он хочет забрать мое сердце.

— Это больно? — прошептала я.

— Что? — Сильвестр, кажется, удивился. — Нет. Я хочу взглянуть на заклятие. Иногда можно… Доверься мне, пожалуйста.

Я закрыла глаза. Услышала, как зашуршала дорогая материя, — это волшебник поднял руку — и почувствовала, как мне на ребра легла его ладонь. Я чуть не застонала, но успела сдержаться.

— Странно, — сказал волшебник совсем рядом, и его дыхание коснулось моей щеки. — Оно… запутано. Много нитей, и все перепутаны. И я не знаю, как их распутать.

Он отступил, и я открыла глаза:

— Значит, служить мне у вас в кухарках вечно. Или умереть. Я обречена, да?

Сильвестр шевельнул губами, но ничего не сказал.

— Я приду потом, заберу тарелки. — Я повернулась со всем достоинством, на какое только была способна.

— Постой, — сказал волшебник, и я остановилась. — Я не собираюсь срывать твое сердце. Сестра…

— Ваша сестра, когда явится снова, тут же поймет, что мое сердце все еще при мне, и сорвет его сама. Останусь — мне конец, уйду — мне тоже конец.

— Обещаю, я не стану забирать от твоего сердца сам и не позволю забрать своей сестре. — Волшебник снова сел на черный трон и сжал подлокотники. — Если бы я знал, как освободить тебя, я бы это сделал.

— Почему вы не можете этого сделать? Должен же быть какой-то способ.

— Нас ему не учили. Не было необходимости. — Сильвестр поднялся и снова пошел ко мне, словно чтобы удержать.

— Но это не значит, что способа нет! — уперлась я. — Можно же попробовать! Если можно наложить заклятие, то его и отменить можно! Разве нет? — Я взбесилась: неужели я никогда не освобожусь?

Волшебник остановился.

— В старых сказках чары может разрушить поцелуй, — не думая сказала я — и покраснела как свекла, когда до меня дошел смысл сказанного. Теперь волшебник наверняка решит, что я хочу, чтобы он меня поцеловал; да, я хотела, чтобы он меня поцеловал, но мне не хотелось, чтобы он знал о моих желаниях. Но было уже поздно.

Какое-то время он смотрел на меня, а потом придвинулся ближе. Я оцепенела.

— Вы не… — начала было я, но продолжить не успела: он с серьезным выражением наклонился ко мне и коснулся моих горящих губ своими, прохладными и сухими.

Мой первый поцелуй. Сравнивать было не с чем, но я могла представить себе, что поцелуй волшебника затмил бы все остальные.

Если до этого я покраснела, то теперь, наверное, моя краснота приняла малиновый оттенок. Сердце стучало на губах, которые стали неестественно чувствительными, словно под холодным ветром.

Наши губы разъединились. Волшебник смотрел мне в глаза; он явно не испытывал ни малейшего смущения.

— Не помогло, — констатировал он.

— Ну, я… — Тут я поняла, что понятия не имею, как закончить фразу. Надо убираться, пока я не выставила себя еще большей дурой. — Ну, я пошла спать, — сказала я наконец. — Если соберетесь поджечь что-нибудь еще, не стесняйтесь, щелкайте пальцами, только к утру приберитесь.

Сильвестр ничего не ответил, а по его лицу я ничего не поняла. Я оставила его в одиночестве, чуть не плюясь от злости.

Глава 13

В ту ночь я плакала, пока не уснула. Да и как было не плакать. Мой первый поцелуй оказался без любви, даже без малейшей душевной склонности — просто проверки ради. Для волшебника он ничего не значил, а для меня он значил все.

Я плакала над моим заколдованным сердцем, над несчастливым рождением, над Па; плакала, понимая, что заперта здесь, и нет для меня возможности вырваться, а все по вине волшебного делателя, которому я ни для чего не нужна.

Я, как всегда, оказалась случайностью. Меня не должно было зацепить, я не должна была оказаться здесь; да что там, я всегда считала, что вообще не должна жить. Я с таким пылом предавалась жалости к себе, что насквозь промочила слезами черную подушку. Дом тут же волшебным образом высушил ее, и ткань снова стала сухой и прохладной.

От этого мне стало еще паршивее: даже мои слезы ничего не значат, никак не действуют на пугающе пустую черноту Дома — и на сердце волшебника. Корнелий свернулся у меня над головой, и его хвост лежал на моей шее, как шарф; кот мурлыкал изо всех сил, чтобы отвлечь меня от слез.

Ночь я провела, сами понимаете, кое-как; мысли мельтешили, как муравьи. Может, сбежать? Вернуться домой, к Па. Но с чего мне должно полегчать, как только боль в сердце снова настигнет меня? И часа не пройдет, как я приползу назад, умоляя, чтобы мне снова позволили прислуживать волшебнику.

У меня оставалась одна надежда: что Сильвестр все же потрудится разобраться, как снять заклинание, и как-нибудь облегчит мое положение (в чем я сильно сомневалась).

А может, я надеялась, что он просто довершит начатое, заберет у меня сердце и положит конец моим страданиям раньше, чем до меня доберется его сестра. Но что, если Зацепленные правы? Вдруг они нашли действенное средство? Эти люди быстро становились в моих глазах единственной надеждой.

Еще я думала про слугу волшебницы. Колина. Под конец в нем все же мелькнули какие-то остатки человеческого. Может, он сумеет мне помочь? Или я смогу помочь ему, если найду средство. Ведь попробовать-то можно?

Проснулась я без какого бы то ни было разумного плана, зато с мучительной головной болью, отчего одевалась ворча и брюзжа; Корнелий мяукнул, и я бросила на него сердитый взгляд. Когда я топала на кухню, Дом постарался не путаться у меня под ногами: полы сделались исключительно гладкими, по дороге меня не подкарауливали никакие препятствия, а чайник на плите закипел с невиданной скоростью. Я заварила себе такой крепкий чай, что там могла бы раствориться ложка, и залпом выпила всю чашку, глядя в огонь.