Там, где крадут сердца - Имз Андреа

— Нет, — повторила я. — Так нельзя.

Сильвестр молчал.

— Почему вы вчера не сказали, что собираетесь за урожаем? — спросила я, понимая всю глупость своего вопроса. Как будто он обязан отчитываться передо мной о своих планах. И все же мне казалось, что меня предали.

Волшебник вздохнул:

— Я думал не только о сборе урожая. Я всю ночь изучал заклятие, которое связало нас. Но как я ни пытался его разрушить, средства нет. Заклятие накрепко завязано на том, что я собой представляю, и на том, что представляешь собой ты.

Я не знала, что сказать.

— Прости. — В голосе волшебника звучала непривычная нежность. — Я могу лишь немного смягчить боль. Надеюсь, во всяком случае.

Если он хочет услышать от меня благодарность, его ждет горькое разочарование.

— Значит, вы собираетесь по деревням?

— А что мне делать? Ты готова к тому, чтобы вместо чужих сердец сорвали твое? Моя сестра вернется, и она ждет, что я предъявлю ей урожай. Если я этого не сделаю, она сорвет тебя. Ты готова пожертвовать собой?

Я злобно глядела на него, не в состоянии придумать ответ. Вот бы выкрикнуть «Да!», и искренне. Однако стыдно признаться, но я все еще дорожила собственной шкурой. Сильвестр прав. Я не готова пожертвовать собой ради того, чтобы спасти другого человека, хотя, конечно, должна. Прочитав ответ на моем лице, он горько улыбнулся.

— Можете же вы не слушаться ее указаний! — сказала я, понимая, что веду себя смешно. С чего волшебнику заступаться за служанку перед сестрой? — Мне все равно, насколько добра она была к вам, — продолжала я. — Или как она вам помогла. Она жуткая, злобная тварь, и вы таким же станете.

Мы смерили друг друга взглядом, стоя над горкой осколков — все, что осталось от тарелок, которые я уронила.

— Не трудись убирать, — еле слышно сказал волшебник.

Осколки фарфора взлетели, жужжа, как пчелиный рой, и стали перестраиваться в воздухе со зловещей аккуратностью и расторопностью.

Я попятилась, словно они вот-вот напустятся на меня, чтобы пронзить тысячью острых жал. Меня затошнило. В первый раз я осознала, что волшебная сила моего хозяина — это и правда нечто неестественное, способное менять ход вещей.

От меня оставалось скрытым, как именно Дом предавался своим шалостям. Я просто замечала появившиеся предметы краем глаза, и его штуки казались мне не столько волшебством, сколько трюкачеством. Игрушки, с которыми волшебник забавлялся каждый день, оставались не более чем игрушками, сколько бы он ни перебрасывал огненные мячики из ладони в ладонь. Я еще не видела чудесных чудес, явных, невозможных и неожиданных.

Я смотрела, как неодушевленные предметы взмывают в воздух, словно внезапно ожившие, и во мне нарастала дурнота; с ними было что-то не так, они казались искаженными, словно во сне, где знакомые лица кажутся слегка незнакомыми.

Я мгновенно, с твердой, странной определенностью поняла, что волшебная сила моего хозяина есть нечто неправильное и разрушительное, ее не должно быть в этом мире; она, может быть, вредоносна уже сама по себе.

Тарелки — они теперь стали как новенькие — сами собой послушно сложились в аккуратную стопку, готовясь к тому, чтобы я взяла их трясущимися руками и отнесла назад, на кухню.

Я сознавала, что Сильвестр сделал это с умыслом. Дом, конечно, сотворил бы новые тарелки, но волшебнику нужно было продемонстрировать мне, на что он способен. Чтобы я испугалась его силы? Чтобы показать мне, сколь я незначительна в сравнении с ним?

— Будешь ждать здесь, пока я не вернусь. — Сильвестр, видимо, хотел произнести эти слова властно, но вышло обиженно.

Мы одарили друг друга злобными взглядами. Оказывается, можно быть влюбленной — и одновременно испытывать отвращение к предмету своей любви. Я подняла целехонькие тарелки, не отводя взгляда.

— Я бы их опять разбила, но вы же наверняка их склеите волшебным образом и израсходуете на это чье-нибудь сердце. Они этого не стоят. Ничего этого не стоит.

Волшебник застегнул плащ до самого подбородка.

— Можешь идти, — величаво распорядился он.

Я закатила глаза и затопала к выходу, надеясь, что его придушит его же собственный высокий ворот.

***

Я исходила злостью на кухне, возясь с корочкой пирога с голубями и намеренно избегая волшебника до тех пор, пока он не отбыл; в голове у меня не было ничего, кроме сердечек. Я лелеяла гнев, как любимое дитя у груди, заботилась, чтобы он рос и набирался сил, помогая мне подготовиться к боли, которую мне суждено вынести.

На корочке я бессознательно изобразила сердце, по-детски просто и симметрично. Оно совсем не походило на настоящее — кривобокий комок с торчащими, как щупальца, клапанами. В мясной лавке я вдоволь на них насмотрелась.

Я не слышала ни топота копыт, ни отъезжающего экипажа, но как только волшебник покинул Дом, я это почувствовала. Карета катилась быстро, и так же быстро нарастала боль. Совсем как когда я добиралась сюда из деревни, только теперь боль становилась сильнее с каждой милей, отделявшей меня от Сильвестра: волшебные лошади бегают быстрее настоящих.

По мере того как невидимая веревка, связывавшая нас, натягивалась и перетиралась, я сгибалась пополам, пугая Корнелия, который отпрыгивал назад, распушив хвост посудным ершиком. Рука с силой упала на край пирога, и сердечко смялось.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил кот.

— Нет.

Я оперлась о черную стену; после отъезда волшебника она стала на ощупь как плоть, хоть и осталась жесткой. От этой теплой черной массы меня замутило.

Дом в отсутствие Сильвестра казался враждебным и странным, он перестал быть знакомым и домашним, словно и не был таким никогда. Боль терзала меня хуже прежнего, она накатывала волнами, и каждая волна все стремительнее несла меня к ужасающему берегу.

Может быть, я просто забыла эту пытку — говорят, женщины забывают родовые муки и уже через несколько лет начинают снова мечтать о ребенке.

Я упала на стул и уронила голову на руки, представляя себе волшебника. Вот карета въезжает в деревню, как в день, когда меня зацепило, — темные завитушки, спицы усыпаны блестками.

Я представляла себе, как дверца кареты открывается, как открылась тогда, и выходит Сильвестр: дивно сияют сапоги, и свет бликует на таких же дивных скулах. Я представляла себе, как он отбрасывает черные кудри набок, оглядывает толпу серо-голубыми глазами, как задерживает взгляд на девице помиловиднее — вроде Холли или какой-нибудь ее подружки.

Она проталкивается к нему сквозь притихшую толпу, оступаясь, словно в замешательстве, а он протягивает белую руку и затаскивает девушку в карету, закрывает дверцу и задергивает бархатные занавески.

Что будет дальше, за этими занавесками? Может, он скажет ей на ухо что-нибудь нежное — так же, как ослепил ее своей красотой. А может, увлажнит ее удивленный рот поцелуями. Может быть, длинные белые пальцы расстегнут на ней лиф или раздвинут ей ноги.

Именно это они в нашем представлении и делали — во всяком случае, мы надеялись, что они это делают, и надежды наши были лихорадочно непристойными. Я представляла себе, что волшебник делает это со мной, хотя и позволяла себе всего минуту-другую таких грез — одна, у себя в комнате, по ночам.

С час или больше я справлялась с болью, корчась на кухонном стуле, с Корнелием под боком, но потом потащилась к себе в спальню.

Дом оставался равнодушным, отказываясь укорачивать или упрощать мой уходящий из-под ног путь. Корнелий трусил рядом, явно тревожась за меня. Во всяком случае, он проявлял тревогу на свой кошачий манер, всего на градус-другой выше полного безразличия.

— Я, наверное, прилягу ненадолго… — начала было я, но договорить не смогла.

Я обрушилась в свою черную постель, как шлепается в пруд лягушка, и провалилась в похожую на оцепенение дремоту. Вернулись сны о лозах и длинных извилистых переходах. Теперь они были знакомыми — я провела много дней, бродя по ненадежным коридорам Дома. Но лозы были все теми же, странными и недобрыми, толщиной со змею; я пробиралась между ними, выбиваясь из сил.