Там, где крадут сердца - Имз Андреа

Я проснулась в поту и лихорадке, еще более измученная, чем если бы не спала вовсе. Корнелий нес караул у моей постели, хлеща себя хвостом.

В моих путаных сновидениях он иногда вырастал размером с дом, становился пантерой из черного пламени, а потом усыхал до хлопьев пепла, которые могли поместиться у меня под ногтями. А однажды он поднялся на задние лапы, сделавшись ростом с человека; на коте был переливчатый плащ с несколькими пелеринами — совсем как дорожный плащ волшебника.

— Фосс, — позвал Корнелий раз или два. А может, он просто шипел. У кошек не разберешь.

Следить за ходом времени у меня получалось еще хуже, чем обычно. Боль — изможденная фигура в черном — схватила меня зубастой пастью и стала трепать, как терьер крысу, после чего на мгновение бросила, но, когда мне полегчало, она, улыбаясь, снова подхватила меня.

— Почему мне так плохо? — прохрипела я Корнелию, но он, конечно, не ответил, потому что я не столько произнесла эти слова, сколько они мне пригрезились.

Кот из моего лихорадочного сна расправил громадные кожистые крылья и взлетел под потолок, где и завис, неотрывно глядя на меня громадными перевернутыми глазами.

Когда в голове ненадолго прояснилось, я подумала, что Сильвестр, наверное, не ошибся: творимое им волшебство и правда беспорядочно и сбивчиво. Попытки подправить заклинание, как и следовало ожидать, только ухудшили положение. Надо было ему оставить меня в покое, а не впутывать в очередное заклинание, которое пошло наперекосяк.

Однако, к моему изумлению, боль наконец утихла, как лихорадка. Я лежала в мокрой от пота постели, готовая к тому, что передышка не продлится долго, но все-таки благодарная за нее.

Я старалась не шевелиться, как когда в детстве боялась чудовищ под кроватью: услышат движение — и набросятся. Однако боль не возвращалась, и я осмелилась сесть и оглядеться. Корнелий, свернувшись, спал в ногах, однако проснулся, когда я сменила положение.

— Все нормально? — спросил он.

— Вроде да.

Я для проверки вытянула руки. Они показались мне бледными и слабыми, но движение все же не причинило боли. Спустив ноги с кровати, я заковыляла к умывальному тазу, поплескать водой в лицо.

— Он вернулся? — спросила я. Боль могла утихнуть только потому, что волшебник снова Дома.

— Нет. Его еще нет.

Я ничего не понимала. Может, Сильвестр передумал, повернул лошадей и теперь едет к Дому? Я поглядела на свое мокрое лицо, размыто отражавшееся в блестящей черной стене, и так же, спотыкаясь, вернулась в кровать.

Может, боль каким-то чудом прекратилась совсем? Я не могла взять в толк, с чего бы, хотя мне страшно этого хотелось. Если только Сильвестр не умер или его не убили по дороге и его волшебство не умерло вместе с ним.

При этой мысли я вздрогнула, несмотря на всю свою злость. Я не могла представить себе мир без волшебника, даже если его исчезновение освободит меня.

Однако вскоре сердечная боль вернулась; теперь она терзала меня еще сильнее, так что, надо думать, Сильвестр не умер. Я не помнила, чтобы боль накатывала волнами до того, как я оказалась в этом городе. Все-таки я довольно долго живу рядом с волшебником — может, поэтому ощущения и изменились?

Но чем бы ни была вызвана такая перемена, боль теперь была не постоянной — она пульсировала, как прилив и отлив. Не знаю, сколько это продолжалось, но наконец она снова притупилась, а я снова испытала благодарность: мне стало легче. Я уже чувствовала, как собирается с силами следующая волна, недобро копится у меня в глазницах, готовится нахлынуть. Кот прыгнул мне на грудь и стал топтаться.

— Корнелий, — сказала я в темноту.

— Мм?

— Именно это со мной происходит, когда его нет. Я не смогу вернуться домой, никогда в жизни. Если он меня выкинет, я умру.

— Он вернется завтра, — сказал Корнелий, желая подбодрить меня и прибавил, уже не так уверенно: — Наверное.

— Но вечером мне надо выйти из дома. Мне надо быть у Зацепленных. Отнести им то сердце.

При мысли о том, что сейчас мне придется покинуть дом, я вздрогнула. Возможно, Дом защищает меня, не дает заклятию обрушиться на меня в полную силу. Если я выйду за дверь, мне станет еще хуже. В конце концов, Корнелий ведь говорил, что Дом и волшебник каким-то образом составляют единое целое. Дом — продолжение его волшебных сил.

В Доме я была как будто ближе к Сильвестру, и он немного защищал меня от боли, которая теперь накатывала приливами. Если я окажусь вне Дома, то разлучусь с волшебником окончательно, и странная чернота, окружающая меня, уже не сможет помочь мне.

Но я узнаю это наверняка, только если выйду из Дома. А что еще мне остается делать? Лежать, плавая в собственном поту, мучиться от лихорадочных видений, пока Сильвестр не вернется, а потом с благодарностью повязать фартук и снова взяться за обычные дела? Нет. Я с усилием выпрямилась.

— Мне нужны часы, — сказала я Дому, надеясь, что мои слова звучат как приказ.

— Что это? — спросил Корнелий.

— Это приспособление, которое показывает пору дня. — Я вдруг осознала, что за все время, проведенное в Доме волшебника, не видела ни одного циферблата.

— А какой в этом смысл? — поинтересовался Корнелий со звериной логикой.

— Мне надо знать, сколько мне еще осталось. Боль, похоже, накатывает волнами. Если она ненадолго отступит, я, может быть, успею сбегать по делам.

Дом сотворил часы со своей обычной загадочной щедростью. Повернув голову, я увидела рядом с собой на кровати нарядные часики, мужскую игрушку — черный металл, сложно и густо усыпанный бриллиантами. Хитрая крышка открылась со щелчком; под ней оказались знакомые цифры, старые друзья, расположенные успокоительно обычным кругом, словно они собрались за столом для светской беседы.

Часы, как сама я, казались чужими здесь, в месте, где время творило что хотело и отказывалось плоско лежать за стеклом, связанное по рукам и ногам.

Сжав зубы, я уставилась на стрелки, бежавшие по кругу; когда боль нахлынула снова, я закрыла глаза. И открыла, когда опять полегчало.

Впереди было около часа боли, тупой, неприятной, но переносимой. Теперь следовало выждать и убедиться, что я точно могу рассчитывать на эти передышки, могу рискнуть выйти из Дома. Я снова легла и поддалась боли.

Стены вокруг меня — я это чувствовала — были недовольны. Да, Дом сотворил для меня карманные часы, но очень неохотно, и они ему не нравились. Часы заставляли Дом стать частью реального мира (хоть и немного) и следовать правилам реального мира (хоть и немного), и волшебные силы, которые привыкли сами распоряжаться собой, негодовали.

Однако меня часы успокаивали. Тихое уверенное тиканье звучало, как стук кованых башмаков по плитам, и мне вспоминалось, как Па приходил домой после работы. Этот звук умиротворял, пока сердечная боль набрасывалась на меня и трепала, когда она хватала меня в пасть, вонзая в тело черные зубы.

Без часов я не могла бы сказать, сколько прошло времени. Дождавшись очередной передышки, я отметила, что приступ длился около часа. Почти час я пролежала, слушая тиканье своего нового друга, а потом меня снова одолела боль.

Но теперь я знала, что она кончится, и когда черная боль снова увлекла меня в свой безумный танец, я позволила ей крутить и вертеть себя, не сопротивляясь. Я ждала возможности покинуть Дом.

В тот вечер я не спала. Я смотрела на часики и дожидалась, когда время начнет близиться к полуночи. В кулаке я сжимала смятый листок бумаги.

Властное, ожесточенное тиканье боролось с вязкой гущей времени, царящего в Доме — точнее, с веществом, подобным времени. То, что наполняло дни Дома, как вино — чашу, вовсе не было настоящими часами и минутами, оно просто напоминало время — так же, как мыши, за которыми гонялся Корнелий, не были настоящими мышами; Дом просто создавал нечто мышеподобное, призванное развлечь скучающего кота.

Часики тикали тихо, но отважно, и я верила, что они устоят.

Ближе к полуночи боль снова стихла. Чувствуя себя столетней старухой, я выбралась из кровати и стала искать обувь.