Там, где крадут сердца - Имз Андреа

— Они не знают, где мы сейчас, не знают, что мы делимся сведениями друг с другом, — пояснил Бэзил. — Как ты думаешь, почему мы держим наши собрания в такой тайне?

— То есть вы прячетесь от них?

— В некотором смысле да, — ответил Бэзил. — Ради нашей собственной безопасности. Полагаю, они позволяют нам оставаться в городе, пока мы их забавляем, прислуживаем им или когда они на время забывают о нас. Но если от них не прятаться, они вернутся за нами. Чтобы использовать то, что осталось. Думаю, им проще употребить сердце, которое они уже зацепили. Хлопот меньше. И когда они вернутся за кем-нибудь из нас… Мы против них бессильны. Потому что в глубине души именно этого мы и хотим. — И он стал смотреть, как тело Джола в мешковине выносят в дверь. — Разложение теперь разъедает тела быстрее, чем раньше. Поначалу процесс был медленным, он занимал недели, месяцы, но теперь счет идет, кажется, на дни. Мы должны выяснить все, что сможем, и чем скорее, тем лучше. Пока судьба Джола не постигла еще кого-нибудь из нас. Бедняга Джол. Если бы ему удалось дожить до того дня, когда мы отыщем сердца и отнесем их к тому знахарю… Он так надеялся.

— Вы продолжаете считать, что сможете исцелиться сами? Те, кто остался?

— Я в этом уверен. Надо только найти сердца на замену. — И Бэзил быстро вытер руки о жилет.

— Как зовут того, кто берется вылечить — или заменить — сердца?

— Пока я держу это в тайне.

Бэзил легонько постучал себя по носу, давая понять, что я излишне любопытна. Мне захотелось врезать ему. Я решила до поры не говорить о найденном сердце. Задерживаться в таверне не хотелось. Здесь пахло разложением.

***

Я точно рассчитала время. Боль еще не завладела мной полностью, но я чувствовала, что она выжидает, едва слышная, но настойчивая, похожая на тупую мигрень, которая не обнаруживает себя в полной мере, а прячется в глубине глазниц и не дает ясно мыслить.

Выйдя из таверны, я окликнула еще одного извозчика и взгромоздилась на сиденье. Я нервничала и вертелась в тряском экипаже, мне хотелось, чтобы возница погонял быстрее. Я то и дело посматривала на часики.

Интересно, как там, в деревне, Дэв? Если верить Бэзилу и прочим, его дни сочтены. Сколько сердца у него осталось? Неужели он тоже покрыт этой ползучей дрянью? Надо было разговорить его. Надо было узнать все, что можно, пока у меня была такая возможность.

Теперь-то я сочувствовала несчастному дураку не в пример больше. Какие долгие беседы я стану вести с Дэвом Пестом, если только вернусь когда-нибудь в родную деревню!

Когда я добралась до улиц, располагавшихся выше по холму, мне хотелось одного: опуститься на свою мягкую черную кровать, дать отдых измученному телу и позволить мыслям замедлить неумолимый бег настолько, чтобы я смогла поспать до завтрака. Такого долгого дня у меня, кажется, еще не выдавалось.

По моим расчетам, сейчас меня уже должна была терзать сердечная боль, но, входя во внутренний двор, я все еще чувствовала себя весьма бодро.

Корнелий ждал меня на пороге, распушив хвост, как бутылочный ершик, и глаза его были больше и желтее обычного.

— Ты где была? — спросил он.

— Я же говорила, что вернусь.

— Он бесится, — доложил Корнелий. — Крушит все подряд. Вещи поджигает.

— Что? Кто? — глупо спросила я, но тут же все поняла. — Он уже вернулся?

Волшебник вернулся раньше, чем я ожидала, и знает, что я покидала Дом. Что теперь? Однако сердце больше болеть не будет, а это уже неплохо.

— Представь себе, он спалил мне усы. Нечаянно, но спалил. Теперь у меня морда кривая.

— Отрастут, — рискнула я.

— Может быть, — мрачно согласился кот. — Но ты лучше входи. — Он обернулся и прибавил: — Он как с цепи сорвался.

Я пошла было к тронному залу, но Корнелий сказал:

— Он на кухне.

— На кухне? Он же туда носа не кажет.

— А теперь вот показал.

Дом почти втащил нас в дверь с видом матери, которая вручает ребенка вернувшемуся откуда-то отцу со словами: «Я с ним сладить не могу, теперь твоя очередь».

На кухне царил хаос. Сильвестр, стоявший возле шкафчиков, возвышался на куче битой посуды. Не на куче даже, а на горе.

Судя по количеству битого фарфора, Дом сотворил ему куда больше тарелок, чем для меня. Наверное, чтобы Сильвестру было что бить, а может, волшебник наколдовал их сам.

Он стоял, подняв руки, спутанные волосы падали на лицо; таким энергичным я его еще не видела. Его фигура казалась языком черного пламени, изгибавшегося по краям, когда Сильвестр двигался; словно от его возбуждения в воздухе висело марево.

Дом дрожал. Заметив, что мы с Корнелием вбежали на кухню, волшебник замер, не успев швырнуть тарелку, и уставился на нас широко раскрытыми глазами. Последняя тарелка виновато зависла в воздухе, словно давая понять, что она тут ни при чем.

— Что вы делаете? — спросила я, потому что это был самый естественный вопрос, и очень медленно и осторожно утвердила ладони на кухонном столе.

— А. Ты вернулась.

— Да, я просто… выходила прогуляться.

Волшебник позволил последней тарелке упасть, и она просто раскололась надвое, а не разлетелась на куски, как остальные. Гора осколков приветливо звякнула, радостно принимая в свои ряды обе половинки.

— И давно вы этим занимаетесь? — спросила я, не сводя глаз с кучи битого фарфора. — Вон какая гора.

— Не знаю.

— Пора прекращать.

Волшебник замолчал, словно не зная, как быть. Волосы, которые до этого потрескивали от избытка безумной волшебной энергии, легли обычным порядком ему на плечи.

Когда Сильвестр остыл, из угла, выжидательно глядя на него, явилась метла… У нее, конечно, не было лица, но она все равно смотрела выжидательно. Я схватила ее. Похоже, волшебник мог бы убрать все сам, но Дому такой вариант явно не казался возможным.

— Я думал, ты ушла, — сказал Сильвестр.

— И первым делом решили спуститься сюда и разнести мою кухню? — Я принялась подметить осколки, не обращая внимания на слабый сердечный трепет. Неужели он встревожился? — Мне захотелось проветриться, только и всего. Сижу тут взаперти, поговорить не с кем, кроме вас и кота… — Я яростно махала метлой, упорно глядя в пол.

— Эй, — вмешался Корнелий, — кот как раз здесь.

—…Мне просто необходимо было на время выбраться из дома. Я думала, вы вернетесь только завтра.

Объяснение вышло неубедительным. Ну кого понесет на прогулку в полночь?

Однако волшебник был настолько далек от общепринятых норм касательно времени и человеческих привычек, что не усомнился в моих словах.

— Вот как, — сказал Сильвестр.

Все в нем понемногу упорядочивалось, и я обнаружила, что его ноги зависли чуть выше кучи осколков. У меня на глазах сверкающие сапоги опустились на верхушку горы фарфора.

— Вы не могли бы слезть? — сказала я. — Я пытаюсь прибраться.

Лицо волшебника выглядело странно, не как всегда. Оно все еще оставалось совершенным, словно выписанным кистью мастера, но что-то в нем изменилось. Глаза блуждали по кухне, оглядывая плиту, огонь, Корнелия, тарелки и, наконец, меня.

— Я думал, ты ушла, — повторил он.

Метла выпала у меня из рук.

— Я не могу просто взять и уйти, — услышала я собственный голос.

Мы уставились друг на друга.

— Где ты была?

— Не знала, что я тут в тюрьме.

— Ты не в тюрьме. — Волшебник вспыхнул. — Ты же знаешь: я тебя здесь не держу. Ты здесь по собственной воле.

— Какое там по собственной воле. — Я уперла руки в бока. — Я привязана к вам колдовством, хочу того или нет. А если я и уйду, вам-то что? Сами говорите — вы не нарочно меня к себе привязали.

Сильвестр прикусил губу:

— Я думал, ты ушла. Потому что я уезжал собирать урожай.

— Да вы даже не заметите, что я куда-то делась. И служанка вам не нужна. Дом сам содержит себя в порядке, а в те редкие минуты, когда он этого не делает… вам достаточно только щелкнуть пальцами.

— Дом не умеет готовить мясной хлеб.