Там, где крадут сердца - Имз Андреа

— Ты чего злишься? — спросил Корнелий.

— Эта сиятельная девка в оборочках велела своему братцу сорвать мое сердце, и он послушается. Не сегодня-завтра. Или она сама это сделает.

— Не сорвет. Ты ему нравишься.

— Я его забавляю, — поправила я Корнелия, — да и то лишь иногда. Похоже, если она на него насядет, у него не останется выбора. Или король его заставит.

— Значит, ты уходишь. — Кот смотрел на меня круглыми глазами, в которых, как мне показалось, читалось слово «бекон».

— Не знаю. Но подумываю. Я даже не знаю, смогу ли уйти, но попробовать надо. Наверняка Дом после моего ухода будет снабжать тебя беконом, ты же его распробовал.

— Не в беконе дело. — Корнелий быстро вылизал грудку — как всегда в минуту смущения. — Может, возьмешь меня с собой?

— Ты хочешь уйти со мной? — изумилась я.

— Я не хочу оставаться здесь.

— Но ты же говорил, что здесь неплохо.

— Неплохо. Но и не хорошо.

— Путь неблизкий. И наш деревенский дом совсем не похож на это черное великолепие.

— Ну и что. Я хорошо ловлю мышей. Наверное. — Корнелий помолчал. — Честно сказать, не знаю, справлюсь ли я теперь с настоящей мышью. Давно не тренировался.

— У нас мясная лавка.

— Великолепно. — У кота засветились глаза. — Столько мяса!

— Это верно. — Я все еще не могла оправиться от удивления. — Что ж, если я соберусь уходить, то возьму тебя с собой. Но я и правда не знаю, смогу ли уйти. — Тут мне кое-что пришло в голову. — А вне Дома ты сохранишь дар речи?

— Вряд ли. Ужасно жаль, я ведь только-только разговорился. Думаю, этот дар дал мне Дом, и я не знаю, как его сохранить. — Во взгляде Корнелия появилась неуверенность. — Если я перестану разговаривать, если перестану отличаться от прочих кошек, я все еще буду тебе хорошим другом?

У меня кольнуло сердце.

— Ну конечно, — сказала я. — Ты всегда будешь мне хорошим другом, Корнелий.

— А. Хорошо, — сказал кот и отвернулся, словно задумавшись о чем-то другом, однако усы его удовлетворенно дрогнули.

Дом, наверное, все слышал и решил отвлечь меня: один из кухонных шкафчиков со скрипом открылся. К этому дню я уже привыкла к его попыткам вступить в разговор.

Я со вздохом принялась обшаривать шкафчик. Что на этот раз решил показать мне Дом? Моя рука нащупала что-то маленькое, словно покрытое мохнатым налетом. Плотное, но слегка податливое. Я вытащила находку. Ею оказался предмет, прикатившийся мне под ноги на рыночной площади.

Я почти забыла о нем, странном, похожем на половинку персика, из которой вынули косточку. В последнее время мне в голову лезло столько всего, что я бы о нем и не вспомнила.

— Что это? — спросил Корнелий.

— Да вот, нашла на улице. Два каких-то дурака подрались из-за него. Я из любопытства оставила эту штуку себе, но не знаю, что это… — Я поднесла находку к носу кота. Комок, лежавший на моей ладони, казался странно живым. — Понюхай-ка. Что думаешь?

Корнелий скривился, но понюхал и по-кошачьи деликатно кашлянул.

— Пыльное, — объявил он, после чего высунул самый кончик шершавого кошачьего язычка и бегло лизнул сморщенное нечто. Снова скривился. — Мясо. Было.

— Это сердце, — уверенно сказала я и убрала находку в карман юбки. Мне вспомнился мешочек со свиными сердцами, которыми тот человечек пытался расплатиться с Сильвестром. — Оно что, протухло? Заплесневело?

— Нет, это я бы за милю учуял. Оно просто… высохло.

— Можешь сказать, что это за мясо? Было.

Корнелий подумал, быстро умыл за ушком.

— Я бы рискнул предположить, что человеческое.

Сердце. Человеческое сердце. Неудивительно, что они так яростно дрались за него. Я могла только гадать, по какой цене идут на черном рынке человеческие сердца, хоть высохшие, хоть нет.

Я не решалась думать, каким именно способом его могли добыть, но раз уж оно у меня в руках, то может пригодиться. Я смогу отнести его Бэзилу и Зацепленным. Смогу дать им то, о чем они просили — цену их излечения. Смогу оставить в прошлом и волшебника, и его Дом, и его проклятый поцелуй.

Мне бы радоваться. Выбежать из дверей, не медля ни минуты. Но я никуда не убежала. Я стояла, держась за карман, и думала. Потом как в тумане приготовила завтрак и заварила еще чаю, не очень соображая, что делаю.

Я почти забыла, как разозлилась и смутилась от того поцелуя, но стоило войти в тронный зал, как на меня волной нахлынули злость и смущение.

К моему удивлению, Сильвестр стоял на черных плитах прямо за дверью, поправляя манжеты. Меня поразило уже то, что он стоял, — я ведь почти всегда обнаруживала его раскинувшимся на троне, словно в полусне.

Одет он был тоже иначе. Волосы аккуратно зачесаны назад, так что стал виден тонкий рисунок скул и подбородка; рубашку и штаны закрывал черный дорожный плащ с несколькими пелеринами, сшитый словно из густо расшитого бархата. Рисунок двигался под моим взглядом, и его невозможно было уловить. Плащ украшали дюжины пуговиц, больших и блестящих, как глаз ворона.

— Какой вы красивый, — невольно сказала я.

Волшебник без выражения взглянул на меня, словно понятие «красивый» было ему незнакомо. Кажется, события предыдущего вечера его никак не смутили.

Зато, увидев завтрак, он просиял. Живо вернувшись на трон, Сильвестр взялся за бекон руками, слизывая жир с пальцев. Когда дело доходило до бекона, он был хуже Корнелия.

Между нами завязался странный узел из неловкости и близости. Мне хотелось забросать волшебника вопросами — о заклятии, о том, что делать дальше, — но я колебалась, топчась у двери и наблюдая, как он ест. Сильвестр не испытывал по этому поводу никакой неловкости, зато я чувствовала себя дурой.

— Сегодня я хочу прогуляться, — объявил волшебник, покончив с едой. Он вдруг как-то… занервничал? Длинные белые пальцы сжались, словно ему хотелось повертеть в руках какую-нибудь игрушку.

— Куда вы собрались?

— Просто прогуляться.

— Вы же никогда не выходите. — Во мне разгоралось любопытство.

— А сейчас вот решил. Меня не будет день-два. — Он счистил с рукава воображаемую пылинку.

— Хорошо, — сказала я, хотя сердце у меня застучало быстрее.

Что со мной сделается, пока волшебника не будет? Вдруг меня настигнет самый жестокий припадок сердечной боли? При мысли об этом у меня свело желудок.

И как я доберусь до дома, на который указал Бэзил, если боль разлуки не даст мне ни двигаться, ни говорить?

— Можно с вами? — услышала я собственный голос и покраснела от стыда.

— Нет.

Волшебник старался не смотреть мне в глаза. Он встал и, отвернувшись, принялся суетливо поправлять воротник и манжеты.

Я начала убирать тарелки после завтрака. При мысли о том, какие мне предстоят страдания, когда Сильвестр уедет, меня охватила тревоги.

Если после его отъезда сердечная боль развернется в полную силу, я не смогу отнести сердце Зацепленным. Меня скрутит, как тогда, в деревне, даже рукой шевельнуть не получится.

Потом в моей затуманенной от любви голове немного прояснилось, и тревога сменилась внезапным знанием; в горле, как желчь, поднялся гнев. Я уронила тарелки, и они разлетелись у моих ног на осколки. Волшебник испуганно обернулся.

— Зачем ты это сделала? — спросил он, глядя на осколки.

— Вы едете в какую-нибудь деревню? — Я с трудом узнала собственный голос. — В деревню, да? Собирать урожай?

На секунду красивое лицо Сильвестра сделалось беззащитным; волшебник стал похож на мальчика, который разбил мячом окно. Потом непроницаемая, жуткая красота вернулась.

— Нет! — выкрикнула я.

То, что случилось со мной, наверняка произойдет с кем-нибудь еще, даже хуже, потому что жертву не просто зацепят. Волшебник заберет человека целиком, заберет все сердце.

Одновременно пришлось бороться еще и с разозлившей меня саму ревностью. Чье бы сердце волшебник ни сорвал, это будет человек, которого он выберет. А не какая-нибудь досадная случайность вроде меня.