Двадцать два несчастья. Том 12 (СИ) - Сугралинов Данияр

Мы помолчали, и я поинтересовался:

— А то, что просыпаетесь в четыре утра — это откуда? На бессонницу вроде не похоже, скорее выглядит больше как привычка.

— С ларька, наверное, — пожал плечами Михалыч.

— С какого ларька?

— С первого, — усмехнулся он и мечтательно припомнил: — В Набережных Челнах это было. Девяносто второй год, как щас помню, товар мне привозили в четыре утра. Проспал — сам виноват. Я в том ларьке и спал каждую ночь, почти год. Представляешь, спал с монтировкой под рукой. Молодой был, только после армии, но с тех пор в четыре просыпаюсь — и все, уже не усну больше.

Девяносто второй я и сам помнил отлично — по ночным дежурствам. К нам тогда свозили как раз тех, кто с такими монтировками свел близкое знакомство. Хотя и таких, как Михалыч, привозили тоже. Вслух я, понятно, промолчал: покрутил бы бандит пальцем у виска — Сереге в девяносто втором было всего года три, какие там дежурства.

Потом Михалыч рассказал еще, что ларек тот дважды горел — оба раза не сам по себе, и что после второго пожара он пошел договариваться с нужными людьми.

— Дома-то проследить есть кому? — Я убрал тонометр в футляр. — За таблетками.

— Фарида появилась в трудный для меня год, — помолчав, сказал он наконец. Издалека начал. — Ева уже за границей училась, в школе для девочек. Отослал ее в Швейцарию, хотел, чтобы хоть у нее все красиво было. Дом стоял пустой, я в нем ночевал через два раза на третий. А тут — горячий ужин, порядок, рубашки глаженые, и не пилит. Мужику много не надо, Николаич, лишь бы дома ждали.

— А потом?

— А потом я и не заметил, как все само собой произошло, — пожал Михалыч плечами и вздохнул. — Сначала сменились занавески, потом посуда. Потом как-то так вышло, что я стал согласовывать, с кем мне дружить, а кого на порог не пускать. Потом смотрю: я в собственном доме уже спрашиваю, куда мне можно сесть. Когда это все началось — не скажу. Не заметил. Я вообще-то любого барыгу насквозь вижу… А тут — не заметил. Но и рвать не хочу, уже как-то прикипел к ней.

Он не жаловался и не искал сочувствия, он просто перечислял по порядку, и слушать это было тяжело. Жаловался бы — я бы знал, что сказать. А так оставалось только молчать и слушать.

— Давайте перемеряем, — сказал я наконец. — Только сперва подышим: вдох на четыре счета, выдох на шесть. За мной.

Михалыч посмотрел на меня с сомнением, но задышал, как было велено.

— Это что, йога какая-то? — недоверчиво и оттого излишне ворчливо спросил он через минуту, отдышавшись. — Надеюсь, не дыхание маткой? Или как там его бабы называют.

— Это активация блуждающего нерва. Долгий выдох его включает, а он осаживает сердце. Шесть вдохов в минуту — можно хоть в машине, хоть в четыре утра, когда глаза открылись и мысли полезли. Дышите. На четыре счета вдо-о-ох… на шесть — вы-ы-ыдох…

Еще пару минут подышали, и я снова взялся за манжету.

Второй раз вышло сто сорок восемь на девяносто два.

— Ну вот, — одобрительно сказал Михалыч, одеваясь. — А ты пугал. Лечебный у тебя кабинет, Сергей. Красота.

— То ли еще будет, когда таблетки начнете пить. — Я заговорщицки подмигнул ему.

У двери он обернулся.

— Николаич. Про то, что я тут наговорил, — между нами только.

— Обижаете, — ответил я. — Врачебная тайна.

Потом я нашел Борьку Терновского, и мы начали увлеченно обсуждать новые данные, но далеко не ушли.

— Обедать! — с видом английской королевы в Букингемском дворце провозгласила тетя Нина, и сказано это было таким тоном, как в небезызвестном фильме «Танцуют все!».

Чтобы накормить такую ораву, пришлось устраиваться в столовой санатория, которую успели к Новому году отремонтировать и обставить. Мы все устроились за большим столом, накрытым новой хрустящей скатертью.

А следом тетя Нина, Алена Петровна и подоспевшая мама Сереги, Вера Андреевна, которой явно не сиделось в стороне, принялись сноровисто расставлять перед нами тарелки с наваристым борщом. Инвесторы тоже в стороне не остались, налегали только так. Ну а как иначе, если борщ был знатный — густой, темно-красный, с янтарным ободком жира вокруг островка домашней сметаны: белый айсберг посреди багрового свекольного моря. А запах шел такой, что впору забыть обо всякой диете.

Тетя Нина с Аленой Петровной разносили тарелки, а Вера Андреевна, венчая весь этот борщовый панегирик, расставляла рядом мисочки с чесночными пампушками, щедро присыпанными укропом.

— Какая красота! — Я уже предвкушал первую ложку.

Но Терновский меня опередил. Азартно потирая руки, он выпалил:

— Божечки, какая же вкуснятина! Это же самый лучший в мире борщ! Со свеклой!

На мгновение в столовой все замерло.

Маруся с громким стуком опустила ложку, поднялась и, держа спину прямо, вышла из столовой.

Женские взгляды разом, как кинжалы, вонзились в Терновского. А он сидел и решительно не понимал, что стряслось. Смотрели на него так осуждающе, что он растерянно развел руками и обиженно проговорил:

— Ну а что я такого сказал? Я же и правда борщ только со свеклой люблю…

Даже Михалыч неодобрительно хмыкнул и покачал головой. Похоже, о проколе Борьки знали уже все.

Глава 17

С этим нужно было что-то делать. Все-таки Маруся моя дочь, и отчасти это я ее так воспитал. Да, Белла тоже приложила руку, как и окружение дочери, но свою вину я все равно чувствовал. И вопрос нужно было решать здесь и сейчас: негоже ссоры переносить в следующий год. Поэтому я тоже встал и сказал сидящей рядом со мной Элен:

— Я на минутку. — После чего вышел в абсолютной тишине вслед за Марусей, игнорируя ошеломленный взгляд Терновского, который так и не понял, что происходит.

Марусю долго искать не пришлось, ведь она выскочила прямо на улицу.

Так как шла подготовка к Новому году, все суетились и бегали туда-сюда, кто-то додумался поставить вешалку прямо при выходе из корпуса, в холле. И теперь все оставляли там куртки, чтобы не ходить в комнаты и не тратить время.

Я успел увидеть, как Маруся сняла свой пуховичок и выскочила наружу. Тогда я тоже ухватил какую-то куртку, по-моему, даже не свою, и бросился за ней.

— Маруся! — крикнул я ей вслед.

Она быстро шла по аллейке промеж елок куда-то в сторону священной рощи. От окрика оглянулась, увидела меня и, не останавливаясь, продолжила идти дальше. Меня это уже изрядно разозлило. Я-то здесь при чем?

— Мария Сергеевна! — четко чеканя слова, со всей дури рявкнул я. — Извольте на минуту остановиться и уделить мне буквально полсекунды вашего предрагоценнейшего времени!

Я, видимо, сказанул это таким тоном, что ей ничего не оставалось, кроме как замереть на месте. Она смотрела на меня исподлобья, и взгляд ее не выражал ничего хорошего.

— Мария Сергеевна, — сказал я насквозь официальным голосом, чтобы не дать ей возможности впасть в детские капризы или истерики, — ваше поведение недопустимо.

Лицо ее перекосило от досады.

— Сергей Николаевич, — поджав губы, в тон мне ответила Маруся, — если вам не нравится мое поведение, я сейчас же покину территорию санатория. Благодарю за гостеприимство и извините за беспокойство.

Да, разговор явно пошел не в ту сторону, поэтому я сердито посмотрел на нее и сказал:

— Маруся, хватит валять дурака. Вот что ты сейчас делаешь?

— Не твое дело, — фыркнула в ответ она.

— Как раз мое, — сказал я. Блин, не скажешь же, что я ее отец и дело именно в этом. Пришлось выкручиваться: — Я, как хозяин санатория, должен делать так, чтобы все мои гости чувствовали себя комфортно и чтобы не было никаких ссор. Тем более перед Новым годом. Маруся, ты че творишь?

Она посмотрела на меня суженными от злости глазами, а я торопливо продолжил, не давая ей ответить:

— Это какой-то детский сад! Очень глупая эта ссора. И главное, какой идиотский повод — разругались из-за того, что Терновский недостаточно счастливо ел твой борщ. И сейчас ты опять из-за ерунды начинаешь: тебя перекосило от того, что он похвалил борщ тети Нины. К твоему сведению, тетя Нина готовит так, как здесь больше никто не умеет! Это признали все, даже Алена Петровна, даже моя мать, хотя они считают себя кулинарными мастерицами. И тут ничего не поделаешь — она действительно талант. Что здесь такого, и почему тебя задело, что у нее более вкусный борщ?