Двадцать два несчастья. Том 12 (СИ) - Сугралинов Данияр

— Ты не понимаешь, — покачала головой Маруся. — Он же…

— Все я понимаю! — опять жестко прервал ее я и запнулся.

Я и правда ее понимал. У Маруси своя кафедра, исследования, аспиранты и рабочий день не меньше Борькиного. Стоять после этого у плиты она отнюдь не обязана, а взрослый мужик при желании и сам способен сварить себе суп или заказать доставку. Но сейчас речь шла даже не о борще. Маруся сама превратила его в проверку на любовь, а теперь ее триггернуло, и она наказывала Борьку за то, что он эту проверку не прошел. А ведь ей просто хотелось семейного счастья. Поэтому и подтолкнуть ее в этом направлении не помешало бы.

Так что я выдал то, за что меня любая современная феминистка разорвала бы на куски:

— Твой любимый мужчина любит борщ со свеклой. А ты, вместо того чтобы пойти ему навстречу и приготовить борщ со свеклой или какой-нибудь гороховый суп, раз не умеешь со свеклой, начинаешь изображать истерики, причем на пустом месте. Что это такое, из-за какого-то борща подскочить и накануне Нового года рвануть черт знает куда, бросив его одного? Причем на глазах у всех! Вот в какое ты его положение ставишь? Ты же прекрасно знаешь, что у него самый трудный период как раз перед Новым годом! Ученые советы, спецсоветы, сплошные отчеты, доклады — ему дыхнуть некогда, но он вынужден все бросать и ехать за тобой, потому что тебе вожжа под хвост попала. Вспомни, разве так себя вела Белла, твоя мать, с покойным Сергеем Николаевичем?

Маруся вздрогнула, мотнула головой, мои слова ей явно не нравились, но последнее упоминание немного притушило пылающий пожар в груди.

— И Борька тоже дурак, — добавил я. — Публично сравнивать твой борщ с чужим ему никто права не давал. С ним я поговорю отдельно. Но сейчас разговариваю с тобой.

Она посмотрела на меня более снисходительно и сказала:

— Просто я поняла, что мы не сходимся характерами. Ничего у нас с ним не получится.

Я опять посмотрел на нее и не выдержал, сказал:

— Дура ты, Маруся, раз так. Из-за свеклы в борще готова растоптать и свою жизнь, и его, и жизни окружающих вас людей.

— Какое окружающим людям дело до моей жизни? — фыркнула Маруся.

— Ну как какое? Тот же Сашка, у которого у самого огромные проблемы. И ты, кстати, из-за своих вот этих мелких надуманных ссор даже не спросила, что у него случилось, почему он тут. А ведь он переживает, глядя на тебя. Та же Алена Петровна, как я понимаю, не чужой вам человек, тоже волнуется. Да и другие, которые к тебе привязались, для них это все сложно. А уж эмоции самого Бориса Альбертовича тебе вообще, я смотрю, по барабану. Так получается…

Маруся промолчала, ведь ей нечего было мне сказать, а я продолжил:

— В общем, так, Маруся. Хорош дурака валять. Ты сейчас возвращаешься в столовую как ни в чем не бывало. После обеда вы миритесь с Терновским, причем первый шаг делаешь ты.

— Я не буду делать первый шаг! — взвилась она.

— Ну, скажем так, первый шаг он уже сделал: бросил ученый совет, примчался из Москвы с букетом, предложением руки и сердца и готовностью отдать тебе все, что у него есть. А ты, вместо того чтобы честно решить, нужен тебе этот человек или нет, продолжаешь устраивать ему проверки и наказывать за неправильные ответы. Ты его что, прогнуть под себя решила? То есть довести до такой степени, чтобы он стал твоей комнатной собачкой, как Альфик у Элен? А теперь скажи, Маруся: ну вот предположим, риторически, что удастся тебе его прогнуть — ты женщина с характером, и данные у тебя генетически прекрасные. Вот прогнешь ты его, так подумай: тебе самой потом захочется жить рядом с таким мужиком?

Маруся посмотрела на меня таким ошеломленным взглядом, что не нашлась с ответом.

А я посмотрел на нее, осуждающе покачал головой и сказал:

— Ну вот видишь, как все со стороны выглядит. И не надо, не отвечай. Просто сама задумайся. Дай Терновскому возможность выйти достойно из этой ситуации. Помирись с ним. Тем более если ты варишь хреновый борщ…

— Ну, понимаешь, Сережа… — покраснела вдруг Маруся и до слез закусила губу. — Просто у нас дома всегда было так, что готовила моя мама, а она, поверь, очень вкусно готовила. А потом мне пришлось уехать. И там я попала в совсем другую обстановку. Там началась аспирантура, исследования, там особо не до борщей было. А потом, когда я ушла от мужа, получилось, что мы стали встречаться с Борькой, а я, как оказалось, ну вот так вот… — Она в конце сбилась и умолкла, растерянно глядя куда-то в сторону и стараясь не встречаться со мной глазами.

И я все понял. Ситуацию надо было исправлять, так что я сказал спокойным голосом:

— Маруся, смотри, сейчас праздники. До какого там мы гуляем, до одиннадцатого?

— До девятого января в этом году, — поправила меня Маруся.

— Вот, значит, я считаю, что поступим мы таким вот образом. Вы с Терновским до девятого остаетесь в санатории.

— Да что я здесь буду делать?

— Подожди, не перебивай. Терновский как раз будет заниматься со мной, поможет мне с исследованиями и Елисею Ротоносу программу разработать. Кстати, мы вот подумали, как ты смотришь на то, чтобы взять Елисея соискателем? Как раз за эти дни Терновский ему с программой диссертационных исследований поможет. В общем, заняться ему тут будет чем. А ты, если сама хочешь закрыть этот борщовый вопрос, попросишь тетю Нину и Алену Петровну показать тебе пару вещей. Они тебя такому научат в готовке, что этот твой гурман Терновский пальчики оближет и даже руку по локоть сгрызет. Я тебе это обещаю: станешь самой лучшей хозяйкой, не хуже, чем твоя мама. Не ради Борьки даже, а ради себя, чтобы больше не чувствовать себя дурочкой перед плитой. Остальное время вместе поработаем, нам же еще статью доделать надо, да и с патентом вопрос подзавис.

Маруся просияла и радостно засмеялась.

— Ну вот и все, — подытожил я. — А теперь пошли-ка в столовую. Ты совсем замерзла. И помирись с Борисом Альбертовичем, Марусь. Он все-таки хороший мужик.

Она кивнула, я приобнял ее за плечи, и мы вернулись по хрустальной от льда дорожке к главному корпусу санатория, поднялись по обледеневшим ступенькам, которые Япар домовито посыпал песком, чтобы не поскользнулись гости.

Я начал открывать тяжелую дверь, когда Маруся осторожно тронула меня за рукав и заглянула в глаза.

— Кто ты, Сережа? — вдруг спросила она.

От такого вопроса я вздрогнул.

— В каком смысле? — сказал я и аж отпустил дверь, которая с грохотом закрылась.

— Ты знаешь, я с тобой разговариваю, и мне всегда так хорошо становится, — запинаясь, сказала она, а потом задумчиво добавила: — И ты знаешь, у меня такое впечатление иногда складывается, что со своим отцом разговариваю.

У меня аж на сердце похолодело, и я думал, что прямо сейчас упаду в обморок. Но усилием воли взял себя в руки и сказал, стараясь говорить ровно:

— Да с каким там отцом, Маруся? Что ты такое говоришь? Мы же с тобой ровесники. Ну, может, год разницы.

Она опять посмотрела на меня и сказала:

— Ты знаешь, а еще у меня была мысль, но это скорее у Борьки, что ты внебрачный сын моего отца и мой брат.

От такой версии у меня чуть волосы дыбом не встали, хотя они у этого Сереги были от природы слегка курчавыми. И мне это совершенно не улыбалось, поэтому я покачал головой и твердо сказал:

— Маруся, ты мою маму, Веру Андреевну, видела?

— Видела, — кивнула она. — Славная женщина.

— Ты можешь себе представить, что она заведет роман на стороне и будет изменять Николаю Семеновичу?

Маруся усмехнулась и покачала отрицательно головой.

— Давай посмотрим на это с другой стороны… — заговорил я, заранее мысленно извинившись за то, что скажу, перед Серегой и его чудесными родителями. — Вот посмотри на Веру Андреевну. Как ты считаешь, на фоне твоей эффектной мамы или той же Ирины могла бы Вера Андреевна заинтересовать такого человека, как покойный академик Епиходов? Именно по-женски заинтересовать, не говоря уже об общих интересах?