Мастер Трав VII (СИ) - Мордорский Ваня

Я вздохнул.

Но все-таки, возвращаясь к чистой линии, я не знал была ли мать Элиаса одаренной, как и отец — в памяти было только то, что он был торговцем из города. И всё. Да и Грэм сам вообще из Мертвых Земель пришел. Никаких особых «линий» у этой семьи быть не должно.

Или может дело вообще в другом?

Я ведь Дар пробуждал не как все, а у самого корня Древа Живы. Тогда мое сознание на мгновение слилось с его бесконечным разумом или просто чем-то огромным. И тогда я вырвался чудом. Но ведь могло что-то остаться от этого прямого контакта во мне? Может быть эти зачатки зеленых контуров оттуда?

Я не знал.

— Ладно, — сказал я вслух, чтобы услышать собственный голос. — Хватит сидеть. И так продрых.

Я медленно поднялся, опираясь на косяк. Ноги слушались уже лучше, чем после слияния с дубом, но тело по-прежнему было немного ватным. Я постоял, подышал, дождался, пока перед глазами перестанут плавать черные точки, и шагнул к саду.

И тут меня накрыло. Потому что я ожидал, что эффект слияния пройдет, а он, пусть и в очень ослабленном виде, но вернулся.

Сад встретил меня голосами. Звучало это как тонкий, высокий гул, совсем не похожий на тот, что был у железных дубов: там была мощь, а тут в звучании ощущалось что-то хрупкое.

Серебряная мята звучала тонко и ровно, выше остальных, словно тянула одну длинную ноту. Я прикоснулся к ней пальцем, и нота на секунду чуть дрогнула — мята меня узнала. Я отдал ей немного живы и она приняла ее спокойно, неспешно словно это было именно то, чего она ожидала. Раз пересадил, то корми.

Восстанавливающая трава, — та самая, эволюционировавшая, с кристаллическими прожилками, — гудела чуть ниже остальных. Значит чем мощнее растение, тем ниже гул.

Я подходил к каждому растению и запоминал его голос, его ноту.

И обходя сад я поймал себя на странной мысли: сад звучал, и как человеку мне чудилось что-то разумное. Это воспринималось мной иначе, не как набор растений на грядках, которые можно срезать, выкопать или пустить на дистилляцию — у каждого растения был свой характер.

Но острее всего это ощущалось в моих симбионтах. Корнечерви выкопались из-под земли прямо у моих ног. Я отмерил им порцию живы и пошел дальше. Скиталец, на удивление, не ощущался — словно гул, который он мог издавать, был скрыт внутри него.

Возможно, — мелькнула мысль, — так и есть, и поскольку он разведчик (если моя мысль верна), то должен быть незаметным, и возможно на нем есть специальные символы, убирающие гул, который вырабатывают все живые растения.

Закончив, я остановился посреди сада и долго молчал, прислушиваясь.

Это было красиво. И страшно. Страшно видеть и воспринимать всё вокруг слишком…человеческим. Этот взгляд, вернее, восприятие мира просто вредно на данном этапе моего развития. Сад мне нужен для варок, отваров, эликсиров, для лечения Грэма, для зелий Морне, для того, чтобы Лорик сидел и не корчился по ночам. А также для того, чтобы Виа становилась сильнее, а душильник — крепче. Сад мне нужен, чтобы выжить. И каждое из этих растений я рано или поздно срежу, перетру, выпарю и заставлю отдать всё, что у него есть. Иначе никак. Даже если они останутся с корнями и всё ограничится срезанием, я ведь всё равно услышу боль, или нечто похожее, и я уже знаю, что это будет неприятно и это будет мешать. Если я начну слышать каждый куст по голосу, мне станет тяжело его срезать.

А срезать придется… Завтра, и послезавтра, и через месяц. Потому что я человек, и я использую растения. И те, кто создали Древа Живы тоже использовали их. Да, перестроили и использовали не так прямолинейно как мы, люди, но тоже использовали. Разница лишь в целях и средствах.

Или я ошибаюсь и выдумываю лишнее?

Да, сейчас это лишнее.

Я вздохнул.

— Стоп, — сказал я себе вслух и закрыл глаза.

Этот аспект Дара — «Чувствительность» — стоит притормозить. Если судить по сегодняшнему дню, то чем меньше слияний, тем медленнее будет нарастать эта чувствительность. Слияние нужно использовать точечно для прорывов, для перехода Дара на новую ступень. А не для того, чтобы этот Дар рос скорее.

Несколько минут я ждал и мысленно словно обрезал всякую чувствительность.

Тишина.

Я открыл глаза. Сад снова стал просто садом, голоса не ушли окончательно, но я перестал к ним прислушиваться, и они сделались фоном, шумом ветра, как это было раньше.

Так-то лучше. Так легче.

— Ладно, — сказал я. — Теперь душильник.

Я вытащил душильника из корзины, — он тут же осторожно обвился вокруг моей руки, — и занес его в дом.

На столе стоял кувшин с соком железного дуба, который я попросил Грэма добыть. Перелил небольшое количество в мисочку: полилась темная, густая и отдающая металлом жидкость.

— Ну что, дружище, — сказал я душильнику и положил его на стол. — Сегодня будет больно. Но через боль ты станешь сильнее.

Он, конечно, не понимал слов. Но настроение мое через связь чувствовал.

Я начал передавать ему живу и довольно быстро в нем накопилось достаточное количество для того, чтобы система отметила рост на три процента эволюции.

Пора.

Я взял один из его отростков средней длины и, осторожно придерживая, опустил кончик в сок.

Душильник дернулся всем телом. Через связь меня прошило чужой болью, но я тут же разделил ее на двоих. Я уже так делал — переносил часть боли на себя, чтобы душильник выдержал закалку. И на удивление сегодня это далось намного легче. Если б я мог, то вообще бы перенес на себя всю боль, но это было невозможно. Все-таки это мне нужно сделать душильника сильнее, ему-то вообще всё равно.

Он дергался, а я продолжал через боль обрабатывать соком отросток полностью.

— Тише, тише, — пробормотал я. — Ещё чуть-чуть, сейчас выну.

Сок едва слышно шипел на коже мутанта. Кончик отростка темнел, потом светлел, потом снова темнел — он перестраивался. Всё это время я понемногу давал ему живы для ускоренного заживления.

— Достаточно.

Я вынул отросток и положил на чистую тряпку. Он был горячее остальных, чуть подергивался, но кожица уже начинала загрубевать — то, чего я и добивался.

— Один есть, теперь следующий.

Процесс пошел, и я обрабатывал один отросток за другим.

Мокнуть, потом плавно все распределить, подержать в соке и главное — перенять часть боли симбионта, а потом залечить живой.

И так раз за разом.

К тому моменту, когда я обмакнул последний короткий отросток, душильник уже не дергался — терпел. Он тоже учился. Полноценной оформленной воли в нем, как у Виа, не было.

— Всё, — выдохнул я наконец и опустил его обратно в корзину. — Лежи, отдыхай и привыкай. Каждый день будем это делать, сделаем тебя железным.

Душильник свернулся, обхватил сам себя своими щупальцами и затих. Закалка не сегодня была завершена.

Я поставил кувшин с соком на полку, протер всё от брызг и вышел наружу.

Очень вовремя, потому что волк Трана поднялся и тихо рыкнул.

Однако зря — это Грэм шел домой.

Калитка медленно отворилась, и на старика тут же налетел словно из ниоткуда Шлепа.

Грэм устало улыбнулся и потрепал гуся по голове.

— Покормлю-покормлю, заждался пернатый.

Грэм шел от калитки тяжёлой чуть неровной походкой. Дошел и плюхнулся на нижнюю ступеньку крыльца.

— Уф, — выдохнул он и стянул с себя перевязь с кинжалами и положил топор рядом. — Старость, чтоб её.

Я сел рядом и спросил главное:

— Ну как сходили? До меток дошли?

— Дошли, — ответил он, не глядя на меня. — Эрон сам пошёл. Заместитель Марты, ну, ты его знаешь. С троими своими сопляками. Двенадцать точек обошли.

— Всё прошло гладко? — прищурился я.

Грэм перевел взгляд на меня и покачал головой.

— Смотря что считать «гладким»…

— Ну, метки уничтожили? — уточнил я.

— Кое-что уничтожили, — вздохнул старик, скинул с ног сапоги и с огромным облегчением вытянул ноги, — Кое-что — нет. Эта черная дрянь оказалась не так проста. Она реагирует на воздействие: только начнешь ее жечь или рубить, она шипит и распускает черный туман. Едкий. Ну, я-то сразу понял, что это та же зараза, что в Сумрачье — легкие сжигает, нутро жжет. Я-то отскочил, и Эрон отскочил — мужик не дурак. А вот один из его пацанов оказался туповат, не успел.