Вольный Лекарь. Ученик. Трилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

— Но! Но! Пошли! Пошли! Вперед!

Лошади поднялись на дыбы, отпугнув приближающихся мужчин, и изо всех сил рванули со двора. Грохоча и подпрыгивая, повозка выкатилась на дорогу, где лошади еще сильнее ускорились.

Как только мы выехали из деревни, проехали мимо почтовой станции и добрались до широкой дороги, лекарь с облегчением выдохнул.

— Ох и темный народ. Шептунов не встречали, что ли? Еще этот, в черной мешковине, обвинил меня в колдовстве. Вот ведь идиот какой, — Ерофей провел по лицу и продолжительно выдохнул. К нему понемногу возвращалось самообладание. — Нет, в деревнях нам делать нечего. В Кошевом ни слова о том, кто мы такие и куда направляемся. Понял?

Я кивнул. В груди теплилась надежда, что он чуть смягчится и поблагодарит меня за помощь, ведь это я быстро среагировал и вывез нас со двора. Однако лекарь даже не думал этого делать.

— Устал я что-то. Подремлю. Смотри, не проедь мимо Кошевого, — предупредил он, зевая, и забрался в повозку.

И тут я вспомнил, что не пообедал.

— Дядька, можно краюху хлеба себе отломлю? Голодный я.

— Щи вкусные были и рыба жареная. Если бы не шатался незнамо где, то и сам бы поел, а теперь жди, когда доберемся до деревни, — усмехнувшись, ответил он.

Я так и знал, что он снова будет наказывать меня голодом, поэтому нисколько не удивился такому ответу. Хорошо, что я утром полбуханки хлеба съел и огурцы заполнили урчащий желудок, который был рад любой еде.

Убрав плетку под скамью, вытащил из-за пазухи сахарный бублик, который купил по пути на постоялый двор на оставшиеся три рубля, и с удовольствием съел. Голодать я точно не намерен. К тому же у меня осталось немного денег в мешке с вещами.

К вечеру мы добрались до Кошевого. В полутьме поселения не было видно, а почтовая станция находилась сразу у дороги.

Комната отдыха была заполнена, поэтому нам предложили переночевать на скамьях в общем зале, на что мы с готовностью согласились, ведь по ночам еще было довольно холодно.

Всю дорогу Ерофей проспал, поэтому первый раз заговорил, только когда кухарка принесла нам тушеных овощей и отварного мяса.

— Слышал я про этот Лик Истинного, но даже не думал, что они против лекарей, — проговорил он, глядя перед собой. — Это что ж получается, они о своих прихожанах и не думают? Вот черти, а еще верой прикрываются.

Хотел возразить, что проповедник упоминал именно колдовство и призыв демонов с помощью заговоров, но не стал. Пусть думает, как хочет.

— В Иркутске-то поди таких, как этот в черной рясе, пруд пруди. Неужто все такие? Если так — туго нам придется.

Я молчал и ел.

— Хотя, там ведь люд ученый, не чета деревенским. Городские, небось, знают, кто такие знахари-шептуны, — продолжал рассуждать Ерофей, глядя в свою тарелку. — Не-е-е, когда прибудем, надо сначала все выяснить и только после этого слух пустить о моем приезде. А еще лучше бы было с городовым дружбу завести, чтоб защитником моим стал, — лекарь оживился, обдумывая неожиданно пришедшую в голову мысль. — Точно! Пойду сразу к кому-нибудь посолиднее из власти и попрошу о помощи. Скажу: так мол и так, людей от смерти спасаю, а кое-кто мне палки в колеса вставляет. Скажу, что весь мой род шептунов людей лечил и за это заслуживает почтения и уважения…

Я пропускал мимо ушей его слова. Сам Ерофей ничего из себя не представляет, и лекарь из него никудышный. Единственная польза — его настойки. Все лето они со Степаном лекарственную траву собирали, сушили, по мешкам насыпали, а потом Ерофей делал из них настойки и людям продавал. Настойки хвалили, ведь они частенько помогали.

Все рецепты были написаны в книженции, которую лекарь прятал ото всех. Когда-то, несколько лет назад, Степан захотел посмотреть на нее и, улучив момент, когда лекарь спал, достал с полки ту книженцию. Все тексты в ней были написаны мелким аккуратным почерком. Местами встречались рисунки нужных растений, а также были подробно расписаны действия для приготовления. Рисунки показались Степану знакомыми, хотя он никак не мог вспомнить, где их видел.

Поужинав, мы разместились на соседних скамьях и укрылись своими одеялами. Однако заснуть никак не удавалось. Как только я начал засыпать, дверь резко открылась и в здание зашел крупный, хорошо одетый мужчина: в темном костюме, синий бархатный платок повязан на шею, сапоги — из дорогой кожи, начищенные до блеска.

— Эй, смотритель, где ты там? Чего гостей не встречаешь? — бодро выкрикнул он и ударил по полу тростью с набалдашником в виде головы льва.

Из двери кабинета выбежал взъерошенный смотритель и, кланяясь, подошел к важному гостю.

— Федор Михайлович, вы ли это? Давненько не бывали в наших краях. Какими судьбами?

— Да вот решил проведать свою деревеньку, поглядеть, как люди живут.

— Без вас, благодетель вы наш, все чахнет, — жалобно сказал смотритель. — Дороги — одни ухабы. Мосты поизносились, ремонта требуют.

— Все будет, Мирон, — махнул он рукой. — Найдешь мне местечко? А то, боюсь, мой дом не топлен. Я ведь распустил всю прислугу, хотел продавать поместье, но, как видишь, передумал. Все равно к родной земле тянет.

— Вот сюда пожалуйте, Федор Михайлович, — все так же кланяясь, смотритель повел дорогого гостя в свой кабинет.

Как только дверь за ними закрылась, Ерофей недовольно проворчал:

— Ишь какой любезный перед барином, а мне сказал здесь, на голых досках спать. Ух-х, подлец, — он повернулся на другой бок и накрылся одеялом с головой.

Через несколько минут, когда разговоры притихли и смотритель торопливо вышел на улицу, в дом забежал вышколенный парнишка в синей ливрее и с большим чемоданом в руках. Увидев меня, он шепотом спросил:

— Слышь, куда барин пошел?

Я указал на дверь кабинета смотрителя.

— Понял, спасибо, — улыбнулся он, обнажив широкую щербинку между верхними передними зубами.

После этого опять началось хождение туда-сюда и хлопанье дверьми. Парнишка то выходил на крыльцо чистить сапоги хозяина, то бегал с горячим чайником и тазом, то гремел на кухне, прежде чем пройти мимо нас с подносом, полным еды. В конце концов мне это надоело. Ерофей уже храпел, я же никак не мог заснуть из-за беготни этого услужливого юнца.

Натянув сапоги, прихватил одеяло и вышел на улицу. Уж лучше в повозке поспать.

С неба светил молодой яркий месяц. Темное небо усеяло множество звезд. Вокруг царила тишина и спокойствие. То, что нужно, чтобы выспаться и набраться сил, ведь я едва мог нарисовать первый символ своего имени. Да и тот был еле виден.

Проверив лошадей в конюшне, я подошел к навесу, под которым в ряд стояли повозки, телеги и роскошная карета, наверняка принадлежащая тому господину в блестящих сапогах. По всему было видно, что и карета дорогая: деревянный корпус украшен резьбой и позолотой и покрыт лаком, два больших стеклянных окна с занавесками, обе двери украшали искусно сделанные серебряные ручки.

Я не удержался и заглянул в одно из окон. Во второе как раз светила луна, поэтому все хорошо рассмотрел. Стены внутри салона обиты кожей, а мягкие сиденья — бархатом. На полу лежал пестрый ковер.

Наверняка в таком экипаже гораздо теплее ездить, чем на нашей повозке. К тому же, судя по колесам и нескольким металлическим полоскам под кузовом, ехать в нем мягко и удобно.

Я нехотя отошел от кареты и забрался в свою повозку. Находясь под впечатлением, долго ворочался, но, когда уже начал засыпать, услышал неподалеку осторожные шаги и тихий шепот:

— Здесь его трогать нельзя. В дороге возьмем.

— Да в какой дороге, если до поместья ехать не более пяти минут? Там же у него стража на воротах — сам видел, — ответил сиплый голос.

— Видеть-то видел, только вот бояться нам нечего. У него с собой только старик-кучер и паренек какой-то. Никто не помешает. Едва от станции отъедет, так мы уж перед его лошадьми дерево повалим. Сразу не повернут. Ты с одной стороны залетай в экипаж, а я — со второй. Если жизнь дорога, все отдаст.