— Мне нечего добавить к словам обвинителя, — мягко сказал Арчибальд.
Присяжные начали обсуждение, хотя стало ясно, что второе дело практически можно было считать закрытым. Но в этот момент я вдруг обратил внимание на Лаахизу, сохраняющую напряжённое молчание. Она как будто не слушала всего, что говорили вокруг, уставившись на Масарру недвижимым взглядом.
Взглядом, в котором читалась холодная ненависть.
И Масарра, лихорадочно оглядывающая суд с полным надежды лицом, в итоге поймала этот взгляд. Сперва её выражение сменилось на непонимание, смущение, затем на нём промелькнуло узнавание. А затем — страх.
— Лаа, — она задохнулась на вдохе. — Лаахиза⁈
— Масарра, — прошипела леди-лич, медленно вставая со своего места. — Слуга тирана.
Обвиняемая не могла слышать Лаахизу из-за магии беззвучия, но здесь всё было понятно и без слов. Миг — и Масарра тоже вскочила, сломя голову бросилась к выходу из тронного зала! Даже если бы ей удалось добраться до больших дверей, она не смогла бы открыть портал, но попытка была достойной. По дороге она выкрикнула несколько резких слов, взмахнула руками — и несколько стульев для гостей лопнули на тысячи щепок! Те в свою очередь рванулись в сторону присяжных, но на полдороги остановились, наткнувшись на барьер Литы.
Масарра почти добежала до выхода — и с размаху врезалась в доспех Мордреда. Несмотря на размеры и полную броню, рыцарь Авалона передвигался невообразимо быстро. Через несколько секунд беглянка была возвращена на место, на этот раз в изготовленном Арчибальдом глушащем магию браслете.
— Лаахиза, — сказал я. — Что ты знаешь об этой женщине?
— Я уже сказать, — мрачно ответила она. — Слуга тирана. Явиться добровольно, знать об опытах. Мечтать работать на него. Без его магия, без контроль!
— А её преступление?
— Жадность. Страх. Много страх, когда узнать характер тирана. Я сказать проще, лорд Виктор. Ценные материалы, что она пытаться увести вместе с артефакт — рабы. Люди на опыты. Не для свобода, для её личный эксперимент.
Женщина напротив затравленно уставилась на Лаахизу, затем на меня — и рухнула на колени.
— Прошу вас, умоляю о пощаде! Я раскаялась, раскаялась, я сожалею!!
Есть ложь и есть ложь, есть разные виды правды. Если бы сегодня судил один только я, Масарра почти наверняка оказалась бы на свободе. Или просто если бы среди присяжных не сидела Лаахиза.
— Встань, — негромко сказал я. — Встань и скажи одно — жалеешь ли ты о том, что добровольно помогала лорду Бертраму? Жалеешь о тех людях, которых хотела принести в жертву? Лишь от этого ответа зависит твоя судьба, Масарра.
Её лицо перекосила гримаса отчаяния. Она открыла рот, и тут браслет, надетый Мордредом на её левую руку, издал шипящий звук. Масарра взвыла от боли, затем выкрикнув что-то на незнакомом языке — очень сильно напоминающем родной язык Лаахизы. Но с заблокированной магией любое проклятье оставалось лишь набором звуков.
— Н… нет, — сдавленно сказала она. — Мне их… не жаль. Материал должен быть использован… во благо знаний.
Строго говоря, промолчи она, то выкопала бы не такую глубокую яму. Но в данном случае правило Полуночи, сработало на сто процентов. На сто пятьдесят. Пресекло ложь, выдавив наружу предельно честные мысли.
— Лорд Виктор, — сказала Кас. — Мы считаем, что срок давности первого преступления обвиняемой истёк. При этом иные её злодеяния подлежат, возможно, более суровому наказанию. Последнее слово за вами.
Я не был готов надевать капюшон палача здесь и сейчас, при своих друзьях и драконьих детях. Попытка Масарры атаковать присяжных магией была откровенно жалкой, а её вскрывшиеся преступления, пусть и тяжкие, требовали более основательного разбора.
— Верните её в темницу. Новый срок и новое рассмотрение дела будут назначены позже.
Подручную Бертрама увели гвардейцы — на сей раз она не сопротивлялась.
— Приговор вынесен. Следующий обвиняемый!
Два дела позади — осталось всего лишь сто сорок четыре. Ночь только началась, но обещала быть долгой.
Глава восемнадцатая
В телевизионных судебных драмах каждое дело было интересно по-своему. Интриги, словесные баталии, неожиданные улики, предоставленные защитой или обвинением, напряжение и азарт. Нет, даже будучи подростком, я понимал, что в реальных судах всё проходит гораздо скучнее. Но одно дело — предполагать, а другое — оказаться в самом центре судебного процесса.
И ведь некого упрекнуть кроме самого себя — вон, почти все мои предшественники заглядывали в темницу по большим праздникам. Можно было точно также положить огромный болт на несколько сотен разумных, заключённых в вечно загрязнённой зоне. Не моя проблема. Если Жнец схватил, а Надзиратель назначил срок — было, за что.
Что обиднее всего, старый тюремщик говорил чистую правду, когда предупреждал о «тяжких грехах» тех, кто сидел бессрочно. То есть, понятно, что он не мог лгать, но его правда оказалась правдой и по моим меркам тоже. У меня имелись определённые надежды на период правления Бертрама, по принципу «враг моего врага — мой друг». Они померкли после Масарры и почти окончательно потухли после следующих трёх дел.
Двое отборных головорезов, в изрядном подпитии решивших по-тихому ограбить богатого гостя, а в итоге убивших и его, и его жену с тремя детьми. Один попытался раскаяться, но по тому же принципу, что и Масарра — ему было плевать на жертв. Второй мрачно молчал, отказавшись даже называть своё имя. Это можно было истолковать по-разному, но не сегодня — и назад в темницу отправились оба.
Третий заключённый и вовсе оказался натуральным маньяком, серийным убийцей, прибывшим в Полночь с расчётом найти в Бертраме родственную душу. Не удержался и до встречи с кумиром зарезал одну из нанятых помощниц кухарки. Увидев моё лицо, этот урод просиял — судя по всему, посчитав, что лорд Бертрам, с которым ему так и не довелось пересечься, восстал из могилы. Сам того не зная, он не слишком далеко ушёл от правды, но его радость быстро испарилась. Я не испепелил его на месте по тому же принципу, что и Масарру, хотя еле сдержался, когда тот охотно начал рассказывать о списке своих жертв. Позже. Сперва суд, затем казнь. Не наоборот.
К несчастью, мой дважды погибший к текущему моменту предок в основном предпочитал убивать своих врагов, равно как и нарушителей закона. Даже если те временно попадали в темницу, Бертрам доставал их, лично подвергал пыткам, а затем либо воскрешал как нежить под своим командованием, либо отправлял в качестве подопытных для самых смелых экспериментов.
— Рядом с темницей когда-то стояла пыточная, — сообщил мне Надзиратель во время небольшого перерыва после пяти рассмотренных дел. — В начале своего правления лорд Бертрам лично испепелил палача, хотя тот даже не был загрязнён, и с тех пор занимался всем сам.
— Не сомневаюсь.
— Полагаю, у тебя нет намерений восстановить эту благородную профессию в стенах Полуночи?
— Ну извини, — проворчал я. — Не люблю палачей.
Как ни странно, старик подарил мне скорее понимающий взгляд, если его чёрные провалы вообще можно было как-то интерпретировать.
— Всё ещё считаешь, что пытки неэффективны?
— Это не мнение, а доказанный факт.
— Но не в том случае, когда обвиняемый не способен солгать, — скрипнул он. — И всё, что требуется — заставить его говорить.
В словах тюремщика было зерно истины, хотя мне не слишком хотелось признавать его правоту. Я промолчал, а он продолжил:
— Ты молод, фон Харген, и не воспринимай это как оскорбление. Однажды ты поймёшь, что у тебя просто не хватает времени и сил казнить всех, кого положено казнить. А некоторые злодеяния не заслуживают одной лишь быстрой смерти — сие станет неуважением к жертвам. Тогда тебе и понадобится опытный палач.
— Позволь, я сам буду решать, кто и в какой момент мне понадобится.
— Безусловно. Ты готов вернуться к свершению правосудия?
