Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей

Воевода смотрел на меня молча. Смотрел долго и задумчиво. Он щурил глаза и напряженно о чем-то думал, взвешивая аргументы, известные только ему.

— Кто знает, что нас ждет в будущем, кто знает… — наконец произнес он и снова замолчал.

Пауза тянулась еще несколько долгих секунд. Гросский сосредоточенно барабанил пальцами по подлокотнику кресла — негромко и ритмично. Потом остановился. Поднял взгляд на Волховского, затем снова перевел его на меня.

— Видимо, придется взять на душу лишний грех, — ворчливо произнес воевода. — Не могу отказать старому другу!

Гросский поднялся с кресла, прошел к рабочему столу и тяжело опустился в кожаное кресло с высокой спинкой. Эта смена позиции была весьма красноречивой — наш разговор перешел в рабочий режим.

— Итак, — произнес воевода изменившимся голосом, из которого ушли насмешка и напускная беззаботность. — Официальная версия звучит следующим образом. Ветераны княжеской гвардии подняли вооруженный мятеж против законного Правителя, что подтвердили новобранцы. Законный Правитель обратился к Императорской гвардии за помощью в задержании мятежников и предании их княжескому суду. А представитель Имперского Совета, князь Владлен Волховский, лично присутствовавший при инциденте, подтвердил все произошедшее и законность моих действий! — воевода подался вперед и уставился на старика. — Подтвердил же⁈

— Безусловно, — Волховский кивнул и резко прокрутил трость вокруг своей оси. — Не только подтвердил, но и назначил официальное следствие, оформив все необходимые бумаги!

Воевода удовлетворенно кивнул.

— Хороший палач найдется? — он, не поворачивая головы, смотрел на Волховского, хотя вопрос, судя по всему, предназначался нам обоим.

— Найдется, — уверенно ответил я.

Я произнес это просто и коротко, без лишних слов и ненужных пояснений, потому что палач сидел перед ними. Мятежников я должен казнить лично. Я и никто другой. Воевода наверняка это понимал, и его вопрос был риторическим.

— Это хорошо! — он одобрительно крякнул. — Правитель княжества должен карать мятежников собственноручно, на глазах у всех князей, дабы не повадно было! Это правило старое, но действенное. Его не нарушали столетиями — и не ради получения рун, а потому что наглядные уроки действуют лучше любых слов и манифестов. Кстати, что с гвардейцами сейчас? Кто их контролирует?

— Они пролежат в отключке еще как минимум сутки, — ответил Волховский. — Я крепко их всех приложил — никуда парни никуда ни денутся!

Воевода выдохнул с облегчением и расслабленно улыбнулся.

— То есть я вам по большому счету и не нужен⁈ — в его тоне прозвучала явная насмешка. — Владлен, если ты уже навел порядок — зачем мы сотрясаем воздух вместо того, чтобы праздновать вашу победу?

— Мне нужна демонстрация поддержки со стороны короны, — ответил я. — Публичная и официальная. Чтобы в следующий раз убийцы подумали трижды, прежде чем начать действовать. Чтобы каждый, кто захочет устроить нечто подобное, сначала подумал: а готов ли он столкнуться не только с молодым князем, но и с Имперской гвардией?

Во взгляде воеводы что-то изменилось — трудно было сказать, что именно, но выражение глаз стало другим. Более внимательным, что ли. Менее снисходительным.

— Думаю, что в следующий раз они обойдутся без спектаклей, — уверенно произнес он. — Сделают все умнее, тоньше и незаметнее. Имперская гвардия не отпугнет твоих врагов, а только насторожит их. Публичная демонстрация силы работает только против явных угроз, понимаешь?

— Понимаю, — ответил я коротко.

Воевода был прав. Именно это меня и беспокоило — казарменный двор стал лишь очередным актом, а спектакль еще не закончился. Веслав Горбский и его люди были лишь инструментом, а значит, где-то прячется рука, которая этот инструмент держала. Рука, которую мне предстоит отыскать.

— Если ты все же выживешь, — продолжил воевода, и в его голосе появилась интонация человека, переходящего от рассуждений к делу, — то будешь должен мне услугу. Это мое условие.

— Какую? — спросил я.

— Не знаю, — ответил воевода, пожав плечами. — Время покажет.

Он поднял взгляд и подмигнул мне — неожиданно и совершенно по-мальчишески, отчего ямочка на подбородке снова стала заметной.

— А после казни мы с тобой крепко посидим в моей трапезной — я хочу знать о тебе все, раз уж ввязался в эту авантюру!

Глава 14

Плоть от плоти и кровь от крови

Бледные лучи зимнего солнца не давали тепла. Мороз, непрекращающийся уже который день, стоял такой, что воздух казался стеклянным, и каждый вдох обжигал горло ледяным огнем. Снег сыпал мелкой крупой, тихо шурша по камням казарменного двора, по черным шинелям Имперских гвардейцев, и по непокрытым головам ариев, которые стекались к месту казни молчаливыми вереницами.

Казарменный двор казался тесным. Я приказал собраться всем Родам княжества в полном составе — от почтенных глав семейств до младенцев, спящих на руках у матерей и кормилиц. Никаких исключений, никаких оправданий, никаких уважительных причин. Мой приказ был предельно ясен: кто не явится в Псков — пусть готовит шею для следующей казни.

Арии Псковского княжества должны были усвоить урок, который я собирался им преподать, усвоить и зарубить себе на носу — противостояние со мной ведет к смерти. Не к опале, не к изгнанию, не к потере земель и титулов — к смерти без права на последнее слово и прощение.

Я молча наблюдал за главами двадцати трех зависимых Родов. Некоторые из них правили своими уделами столетиями — с тех самых пор, когда Империя была молодой, а Прорывы еще не были столь мощными, как сейчас. Их глаза были полны равнодушия, граничащего с презрением. Для них я был выскочкой — безродным мальчишкой, Изборским бастардом, которого случай и императорская прихоть вознесли на трон, который должен принадлежать более достойному арию.

Пусть презирают. Презрение — это роскошь живых, и я собирался напомнить им, что роскошь эта дается не каждому.

Вдоль западной стены казарм был смонтирован деревянный постамент для казни — широкий, грубо сколоченный из свежеструганных сосновых досок, которые еще сочились смолой. Запах древесины мешался с запахом мороза и страха — густым и тяжелым, который ощущался физически.

Бывшие гвардейцы, абсолютно нагие, застыли на помосте на четвереньках в позорных позах — двенадцать предателей, посмевших поднять руку на своего Апостольного князя. Их кожа посерела от холода, мышцы свело судорогами, но они все были живы. Рунная Сила, которая тлела в их жилах, не позволяла им умереть от переохлаждения, поддерживая искру жизни вопреки всем законам природы.

Ступни каждого из приговоренных были прибиты к доскам коваными гвоздями — такими скрепляют шпалы и крепостные ворота. Головы и руки были надежно зафиксированы в дубовых колодках. Колодки были старыми, с глубокими бороздками от ногтей и зубов предыдущих узников, и от них пахло древесной трухой и застарелым потом.

На глазах у приговоренных были черные повязки, а во ртах — черные же кляпы из грубой мешковины. Для пущей безопасности собравшихся на запястьях приговоренных тускло мерцали кандалы, блокирующие рунную силу. Без этих браслетов двенадцатирунник вроде Веслава Горбского мог бы разнести помост одним усилием воли — даже стоя на четвереньках, даже с прибитыми к доскам ступнями, даже ослепленный и связанный.

Веслав стоял на коленях в центре помоста — первый среди приговоренных, как был первым среди живых. Даже в этом унизительном положении он вел себя достойно — не стонал и не пытался вырваться. Он ждал смерти с достоинством воина, который проиграл, и не собирался унижаться просьбами о пощаде.

Позади дюжины распластанных на помосте предателей стояли гвардейцы Императора в безупречной парадной форме — черные мундиры с золотым шитьем, начищенные до зеркального блеска сапоги, руки в перчатках на рукоятях церемониальных мечей. Их присутствие было главным посланием, адресованным каждому арию во дворе: Император наблюдает, Император одобряет, Император поддерживает.