Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей

Старик Волховский и воевода Гросский наблюдали за кровавым спектаклем, стоя рядом со мной у края помоста. Они также демонстрировали зависимым князьям абсолютную поддержку Империи — молчаливую и весомую, не нуждающуюся в словах.

Волховский оперался на свою неизменную трость с серебряным набалдашником в форме волчьей головы, и его выцветшие голубые глаза без устали обводили толпу холодным, оценивающим взглядом.

Гросский стоял рядом, заложив руки за спину, и выглядел так, словно присутствовал на обычном военном смотре, а не на казни. Его крупное, обветренное лицо с густыми кустистыми бровями было спокойным и даже скучающим, но внимательные серые глаза цепко фиксировали выражения лиц собравшихся. Воевода был похож на старого боевого пса, который дремлет у порога, но в любое мгновение готов вцепиться в горло проявившему агрессию гостю.

На мне тоже был надет парадный княжеский мундир — темно-синий, с золотым шитьем на воротнике и обшлагах, с гербом Псковских на левой стороне груди. Костюм палача сегодня подошел бы лучше, ведь я собирался отдать дань традиции. Князья всегда казнили мятежников собственноручно. Если оставались живы после мятежа.

Я поднялся на постамент и обнажил клинок — медленно, с нарочитой неторопливостью, позволив стали выскользнуть из ножен с тихим, певучим звоном. Звук этот разнесся по притихшему двору и повис в ледяном воздухе, и руны на моем запястье замерцали ярче, откликнувшись на прикосновение к оружию.

Я медленно зашагал вдоль пригвожденных к помосту гвардейцев. Они все еще не умерли от холода лишь благодаря крохам рунной силы, которая поддерживала в них жизнь, несмотря на зачарованные кандалы.

Я должен был казнить их не ради мести — ради порядка. Ради закона, который выше любых личных счетов. Ради того, чтобы каждый арий в этом проклятом дворе понял: поднявший меч на Апостольного князя — умрет.

Я дошел до Веслава Горбского. Остановился. Постоял над ним, глядя на его широкую, покрытую шрамами спину. Она была выпрямлена настолько, насколько позволяли колодки, мышцы бугрились под бледной от холода кожей, но он не дрожал — единственный из двенадцати.

Я наклонился к его уху.

— Привет от Изборских, — прошептал я так тихо, чтобы услышал только бывший командир.

Обойдя всех, я вернулся в центр постамента и встал лицом к зрителям. На площади стояла абсолютная тишина — даже младенцы не плакали. Словно сам воздух загустел и поглотил все звуки, оставив лишь тихое шуршание падающего снега. Сотни глаз настороженно смотрели на меня — арии ждали развязки, затаив дыхание, хотя прекрасно понимали, чем закончится сегодняшнее представление.

Я набрал полную грудь морозного воздуха, и он обжег легкие словно крепкая медовуха воеводы. Руны на запястье тепло пульсировали, откликаясь на мои эмоции, и я позволил им наполнить мой голос толикой рунной силы.

— Арии Псковского княжества! — громко сказал я. — Я собрал вас здесь, чтобы лишний раз напомнить то, что каждый из вас обязан знать с рождения. Честь ария — превыше всего! Честь — это не пустое слово, не красивая строчка в геральдических хрониках, не повод для спесивых тостов на пирах! Это то, ради чего наши предки отдавали жизни — они сражались с Тварями не ради золота, не ради земель, не ради власти, а чтобы их потомки не только жили, но и могли смотреть друг другу в глаза, не отводя взгляда!

Я обвел толпу тяжелым взглядом. На лицах ариев застыли разные выражения. На одних проявлялось согласие, на других — скрытая враждебность, на третьих — безразличие. Но все они слушали. Все до единого.

— Наши предки объединились, когда Твари впервые выползли из Прорывов. Они забыли кровную вражду, забыли накопившиеся обиды, забыли споры о границах и долгах — потому что поняли: поодиночке их сожрут. Поодиночке каждый род — легкая добыча. Каждая крепость — открытые ворота. Каждое княжество — жертва, которая лишь ждет своей очереди быть растерзанной!

Я говорил, и с каждым словом мой голос становился тверже, а руны пульсировали все ярче, наполняя слова той неосязаемой силой, которая заставляет людей слушать, даже если они не хотят.

— Мы выстояли, потому что действовали единым фронтом, плечом к плечу, забыв все, что разделяло нас прежде. Мы смогли остановить Тварей, единственные из всех народов, живущих на Земле. Наша Империя рождена не из жажды власти одного человека или одного рода, она существует благодаря пониманию — разрозненные княжества обречены! Сегодня, спустя столетия, ничего не изменилось. Твари не стали слабее. Прорывы не стали меньше. Они не перестали разверзаться под нашими ногами, изрыгая из своих недр чудовищ, которые не знают ни жалости, ни усталости, ни страха!

Я сделал паузу. Мне показалось, что тишина стала еще плотнее и гуще — словно мороз сковал не только землю, но и время.

— Верность Империи и верность друг другу — вот две опоры, на которых стоит наш мир. Уберите одну — и рухнет все. Вырвите из стены один камень — и она обвалится, погребя под собой и правых, и виноватых. Мы — одна стена. Каждый род — камень в этой стене. Каждый рунник — раствор, скрепляющий эти камни. И горе тому, кто решит расшатать кладку ради собственной корысти или ради чужого золота!

Я повернулся вполоборота и указал мечом на помост, на застывшие в позорных позах тела приговоренных.

— Перед вами — предатели. Нелюди, недостойные называться ариями. Недостойные носить руны на запястьях. Недостойные дышать тем же воздухом, которым дышите вы. Они подняли оружие на своего Апостольного князя — на того, кому присягали, кому клялись в верности, кого обязаны были защищать ценой собственной жизни!

Закончив фразу на высокой ноте, я сделал паузу, а затем продолжил речь.

— Я объявляю свою волю! Волю Апостольного князя Псковского, законного правителя этих земель и хранителя их рубежей!

Я замолчал на мгновение, а после произнес — раздельно и четко, вколачивая каждое слово в уши собравшихся на площади, словно гвозди — в помост.

— Каждый, кто поднимет меч на Апостольного князя, — умрет! Каждый, кто поднимет меч на соседа без должной на то причины, — умрет! Каждый, кто не придет на помощь в Прорыве, кто останется в стенах своей Крепости, пока его соседи умирают, — умрет! Не от лап Тварей — от моего клинка! Потому что тот, кто бросает своих в беде, хуже Твари. Тварь убивает по природе своей, а предатель — по собственному выбору!

Я замолчал, вернулся к краю помоста, активировал руны, и они вспыхнули одна за другой, десять огненных знаков, выстроившихся цепочкой на моем запястье. Меч ожил — Рунная Сила хлынула по стали, как расплавленное золото по желобу, и клинок ярко вспыхнул.

Я перевел взгляд с клинка на стариков. Волховский и Гросский, стоявшие чуть поодаль, смотрели на меня одобрительно и разве что не кивали, как игрушечные болванчики.

Я снова оглядел притихшую толпу и вспомнил Игры. Вспомнил, как казнил предателей на глазах у других кадетов — там, на Полигоне, в стенах древней Крепости, под таким же низким, затянутым серыми тучами, небом. Вспомнил, как золотой клинок опускался на шеи приговоренных, и их головы катились по камням, оставляя за собой кровавые следы.

Бешеный Пес — меня не зря прозвали так. В этой кличке мне не нравилось слово «бешеный», потому что бешенство — это потеря контроля. Псом я действительно стал. Пока цепным — привязанным к трону Псковского княжества, к воле Императора, к обязательствам перед Волховским и Гросским, к долгу перед живыми и мертвыми. Но в душе хорошего пса всегда живет его свободолюбивый предок — волк. Волк, который однажды перегрызет цепь, чтобы стать вожаком большой стаи и диктовать свои правила.

Я подошел к первому приговоренному и занес меч над головой. Руны на моем запястье загудели, наполняя тело силой, и я почувствовал, как мышцы наливаются привычным жаром, время замедляется, а мир сужается до одной-единственной точки — до основания шеи приговоренного.

Взмах меча, глухой удар клинка о колоду, и голова первого гвардейца отделилась от тела и покатилась по помосту. Обезглавленное тело обмякло, а из обрубка шеи хлынула кровь — густая, темная, почти черная на морозе. Она растекалась по помосту, заполняя щели между досками, стекая вниз, на утоптанный снег, окрашивая его багровыми пятнами.