Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей

Я не стал тянуть время, шагнул ко второму и нанес второй удар. Затем третий, четвертый, пятый. Я работал методично, без спешки и без промедления. Каждый удар был точным и смертельным, руны на запястье ярко светились, а золотой свет клинка мешался с темным блеском крови.

Я старался не думать. Старался не видеть в гвардейцах людей — людей с именами, семьями и воспоминаниями. Это были предатели. Мятежники. Нелюди, которые нарушили клятву и подняли оружие на своего князя. Каждый из них заслуживал смерти, и я был её орудием — не палачом, а судьей, который выносит приговор и приводит его в исполнение.

Помост был залит кровью. Она хлюпала под подошвами, парила на морозе, и ее тяжелый медный запах напитал морозный воздух, перебивая аромат сосновой смолы. Мои рукава стали красными по самые локти, а запятнанный княжеский мундир превратился в одежду мясника, но мне было плевать.

Спустя минуту я подошел к последнему — Горбскому и встал сбоку. Он не дрожал, нее стонал и не пытался вырваться. Веслав знал, что умрет, когда соглашался меня убить, а окончательно уверился в этом в тот момент, когда Волховский разбросал его ветеранов по казарменному двору, как мальчишка разбрасывает оловянных солдатиков.

Он не сдал своих нанимателей даже под пытками, и я уважал его за это. Уважал и ненавидел одновременно, испытывая двойственное чувство, которое разъедало душу, как кислота разъедает металл. Этот человек был убийцей моей семьи. И этот же человек был воином, достойным уважения. Воином, заслуживающим смерти.

Я резко опустил меч, довершая начатое, повернулся к замершей толпе и, стоя посреди учиненной бойни, почувствовал знакомое тепло. Оно разливалось по руке от запястья к локтю. Затем тепло превратилось в жар — нестерпимый, опаляющий, проникающий до самых костей.

Рунная Сила хлынула в мое тело, как бурная река, мышцы наливались новой мощью, чувства обострялись, а мир вокруг становился ярче, резче и объемнее. Вместе с силой пришла боль — адская, выжигающая, от которой хотелось кричать.

Одиннадцатая руна прорезалась на моем запястье — медленно и мучительно, невидимый резец выцарапывал ее на коже, как гравер создает рисунок на металлической пластине. Огненная линия ползла по коже, оставляя за собой след — золотой, пульсирующий и раскаленный.

Я сжал зубы. Каждый мой мускул был напряжен до предела, жилы на шее вздулись, как канаты, а дыхание стало прерывистым и хриплым. Колени подогнулись, и я едва не рухнул на окровавленный помост, но удержался, опершись мечом о скользкие доски.

Вспышка боли достигла пика — ослепительного и оглушающего, а затем сменилась экстазом. Одиннадцатая руна засияла на моем запястье, заняв свое место в ряду десяти предыдущих. Я поднял руку, удовлетворенно оглядел мерцающие золотом древние знаки, а затем обвел взглядом зрителей.

Толпа молчала — оглушенная, подавленная и растерянная. Они ожидали казни — казнь состоялась. Они ожидали крови — кровь пролилась. Но они не ожидали одиннадцатой руны. Не ожидали, что юный князь станет еще сильнее прямо у них на глазах, и это зрелище потрясло их не меньше, чем дюжина срубленных голов.

— Псковское отродье, — раздался из толпы сдавленный шепот, полный ненависти и презрения.

В абсолютной тишине казарменного двора реплика прозвучала громче пушечного выстрела. Она резанула меня по нервам острее клинка. Кто-то в толпе произнес вслух то, что было в мыслях у многих, и этот кто-то либо был безумцем, либо хотел умереть.

Я безошибочно определил смутьяна. Четырехрунник. Молодой, горячий и глупый, но честный в своей ненависти — и за одно это мне не хотелось его убивать. Однако оставить его слова без ответа я не мог. Не имел права. Безнаказанное оскорбление Апостольного князя — это трещина в отстраиваемом мной фундаменте, которая со временем превращается в пропасть. Сегодня шепот, завтра — открытый вызов. Сегодня один голос, завтра — хор.

Я сделал скачок. Рунная Сила бросила мое тело вперед, и мир вокруг на мгновение смазался — лица, стены, снег слились в однородную серую полосу. Я вынырнул из скачка прямо перед парнем, схватил его за грудки обеими руками, вздернул вверх и метнулся обратно — к помосту. Все произошло так быстро, что арии даже не успели вздохнуть. Они не активировали руны, и для них я исчез на мгновение, а затем появился снова — с извивающимся, ничего не успевшим понять дураком в руках.

Я швырнул его на окровавленные доски помоста. Парень ударился спиной о мокрое дерево, поскользнулся в луже крови и растянулся на досках, между отрубленных голов и обезглавленных тел, которые все еще были зажаты в колодках.

На лице парня отразился ужас. Чистый, первобытный, животный ужас человека, который понял, что совершил непоправимое. Серые глаза, секунду назад горевшие ненавистью, расширились, зрачки превратились в черные блюдца, а лицо стало белым, как снег, падающий на его плечи.

Я активировал руны, медленно поднял клинок, поднес его к шее парня, и острие уперлось в кадык, который нервно дернулся под тонкой кожей. Одного движения было достаточно, чтобы превратить этого глупца в тринадцатый труп на помосте.

Тишина во дворе стала абсолютной.

— Прости, князь! — прошептал парень через пару мгновений и опустил глаза.

Его голос дрожал, но в нем не было фальши. Он не молил о пощаде — он признавал поражение. Тихо, сквозь зубы, с горечью, которая приходит, когда гордость уступает инстинкту самосохранения, а разум берет верх над горячей кровью.

Я стоял над ним и молчал. Мой клинок по-прежнему упирался в его горло, и ручейки крови стекали по стали, заливая шею парня. Одиннадцать рун горели на моем запястье, кровожадные руны подталкивали меня к действию, но я не ударил.

Не потому, что был милосерден. И не потому, что боялся последствий. А потому, что увидел в этом парне себя. Того самого мальчишку из Изборска, который смотрел на горящие руины родного дома и клялся отомстить — яростно, безрассудно, не думая о последствиях.

Этот парень ненавидел меня так же, как я когда-то возненавидел Псковского. Его ненависть была такой же бессмысленной — и такой же настоящей. Я медленно убрал клинок от его горла и выпрямился.

— Я — плоть от плоти Псковских и кровь от крови! — мой голос загремел над двором, усиленный Рунами. — Поэтому вы должны повиноваться мне безоговорочно, не задумываясь и не сомневаясь! Не потому, что этого хочу я — а потому, что так велит закон! Закон, который старше любого из стоящих здесь! Закон, который написан кровью наших предков!

Я спрятал меч в ножны, не вытерев лезвие. Клинок вошел в них с тихим, удовлетворенным щелчком, и рунное сияние медленно угасло, как угасает пламя свечи, задуваемой ветром. Одиннадцать рун на моем запястье перешли в спящий режим — тихо пульсируя под кожей и излучая мягкое тепло.

Я оглядел толпу. Молча. Медленно. Выискивая в ней молодые лица.

— Каждый Род оставит в Пскове по два сына, по два рунника, которые отныне будут служить в княжеской гвардии, — провозгласил я ровным, деловым тоном, из которого ушла ярость и осталась только холодная решимость.

Это был не просто приказ — это была демонстрация власти, облеченная в форму практического распоряжения. Два рунника от каждого рода — сорок шесть бойцов, которые станут не только новой гвардией, но и заложниками. Живым залогом верности их отцов и дедов. А я должен буду обращаться с ними так, чтобы в юных душах не зарождалось желание меня убить.

Древняя традиция, безжалостная и действенная, как и все древние традиции. Князья присылали сыновей ко двору сюзерена не из любви к военной службе, а потому что понимали: их мальчики — гарантия. Пока сыновья служат, отцы не бунтуют, и сюзерен их не трогает.

Я схватил за воротник испуганного парня, который все еще лежал на окровавленном помосте, поднял его на ноги одним рывком и толкнул вперед — ближе к толпе. Он споткнулся, едва не упал, но удержался на ногах и замер, стоя перед сотнями ариев в мундире, перепачканном кровью казненных.