До Москвы ещё дожить надо. Сначала три дня Гордеева и обещанная проверка.
* * *
В час дня ко мне по записи пришла девушка Анна. Правую руку она держала как-то бережно, чуть прижав к себе.
— Проходите, присаживайтесь, — привычно кивнул я. — Рассказывайте задумку.
Она аккуратно присела напротив.
— Я играю на фортепиано, — сказала Анна. — Точнее, играла. Училище, потом консерватория. Была профессиональной пианисткой.
— Были? — переспросил я.
— Да, — она опустила голову. — Год назад попала в аварию. Пострадала правая рука, три перелома и повреждение нерва. Врачи говорят, что восстановлюсь полностью. Уже почти восстановилась.
— Значит, можете вернуться к музыке, — сказал я. — Но я слышу какое-то «но».
Она подняла на меня глаза.
— Но я боюсь садиться за инструмент, — сказала Анна. — Понимаете, физически могу. Гаммы уже играю, этюды играю. А как открою то, что играла до аварии, — всё. Руки холодеют. Боюсь услышать, что стало хуже. Что я разучилась.
— И проверить не хотите.
— Не могу, — тихо сказала она. — Год так живу.
Знакомая история, только в новой обёртке.
— Я не хочу забыть аварию, — продолжила Анна. — Но хочу знать, что музыка всё ещё во мне.
— Идеи по эскизу есть?
— Что-то про клавиши, — сказала она. — Но не просто клавиатуру. Это скучно.
Я взялся за эскиз. Строгие чёрно-белые клавиши у локтя, которые ближе к предплечью начинают ломаться и заворачиваться. И превращаться в раскрытое крыло.
У самого края полностью убрал контур, оставил растёкшийся лёгкий цвет.
Анна внимательно посмотрела на рисунок.
— Почему они цветные только в конце? — спросила она. — В начале такие строгие…
— Потому что до аварии вы играли правильно, — сказал я. — А теперь будете играть по-своему. Это не хуже, просто другое.
Она моргнула.
— Давайте, — сказала Анна.
Стиль я выбрал акварельный. Он строится не на контуре, а на пятне. Пигмент нужно класть мягкими полупрозрачными слоями, без жёстких границ. Плотной забивки в нём нет вообще.
Для крыла из клавиш идеально.
«Начертание активно».
Работать пришлось долго. В акварели нельзя торопиться, каждый слой должен быть лёгким. Я взял тонкие иглы и наслаивал постепенно, разбавляя пигмент почти до прозрачности.
Чёрно-белую часть, наоборот, вёл жёстко. Чёткий контур, плотная заливка, никаких растяжек.
Анна сидела тихо. Иногда поглядывала на процесс, иногда закрывала глаза.
Справился за четыре часа.
«Начертание завершено».
«Намерение считано: сохранение себя после потери и возвращение к своему делу без страха сравнения».
«Оценка: Отлично».
«Переход выполнен корректно. Плотная зона и размытая зона удерживают друг друга».
«Свойство: „Музыка внутри“. Носитель помнит, что творчество — это не только техника, но и душа. Даже если тело подводит, внутренняя музыка продолжает звучать. Особенно сильно работает там, где носитель сравнивает себя с собой прежним».
«Прогресс: 37/50».
Анна встала перед зеркалом и рассматривала руку минуты две.
Потом сделала странную вещь. Подняла руку и медленно пошевелила пальцами в воздухе.
И улыбнулась.
— Я сегодня открою Шопена, — сказала Анна.
— Откройте, — согласился я.
— Спасибо вам, — сказала девушка. — Надеюсь, скоро сможете услышать меня в консерватории.
* * *
Ближе к вечеру мне позвонил Михаил. Голос у него был довольный.
— Артём, мы нашли! Мы с Еленой всю ночь сидели, но нашли. После раскола Цеха она ушла не к Хранителю. Её передали на хранение одной из семей — Барташевичам. Те в двадцатых годах уехали из Казани в Самару и там осели. И она до сих пор где-то в этой семье, у потомков!
— Кто? — удалось вставить мне слово в его бурную речь. — Кого? Вы про что?
— Цепь! — воскликнул он. — Мы нашли Цепь!
Последний Осколок…
Глава 17
Ну когда заберет меня маленький самолет? И станет мир большим, мир большим!
Последний Осколок найден, и это могло изменить ход всей истории.
— Давайте по порядку, — попросил я Михаила. — А то пока что я мало что понял из вашей речи.
— Да, простите, — он смущённо кашлянул. — Меня занесло. Значит, слушайте по порядку.
Я услышал шорох бумаг.
— После раскола Цеха Осколки разошлись по рукам, — начал он. — Хранитель забрал Перстень. Бывшие участники забрали часть предметов, и они начали храниться в семьях. Часть Артефактов попала в коллекции. А Цепь не досталась никому.
— То есть?
— Её отдали на хранение, — сказал Михаил. — Была такая семья, Барташевичи. Не мастера, обычные люди, тогда это были аптекари. И Цепь досталась им. Не знаю, как именно так получилось, но факт остаётся фактом.
— Допустим, — кивнул я. — И что дальше?
— А потом в Казани стало неспокойно, аптеку отобрали. И Барташевичи уехали в Самару. Мы с Еленой всю ночь сверяли фамилии по адресным книгам и по спискам домовладельцев.
— Нашли?
— Нашли, — в его голосе появилась гордость. — Сейчас в живых осталась одна женщина, Роза Наумовна, восемьдесят один год. И Цепь хранится у неё.
Я взял ручку и записал имя.
— Она знает, что это за Цепь?
— Почти наверняка нет, — сказал Михаил. — Для неё это просто семейная ценность. Реликвия.
Полвека Хранитель ищет Осколки по архивам, а один из них лежит в комоде у пожилой женщины в Самаре.
— Хорошо, — сказал я. — Скиньте мне адрес и всё, что есть на эту женщину.
Я отключился и сразу набрал Валеру.
— Артём! — заорал он. — Что случилось? Я только-только клиентов принимать закончил.
— Цепь в Самаре, — спокойно сказал я.
Повисла пауза.
— Так, — проговорил Валера. — Повтори.
Я рассказал всё, что узнал от Михаила. Валера слушал молча, не перебивал.
— Я еду, — сказал он.
— Валера…
— Артём, посчитай, — перебил он. — От Казани до Самары четыреста километров. Я утром выеду и вечером буду там. Тебе ехать почти столько же, только у тебя студия, налоговая и этот твой Гордеев. А у меня три записи, которые я перенесу за пять минут.
Он был прав, и это раздражало. Мне очень хотелось поехать самому.
Но уехать сейчас из Саратова — это значит оставить всё. Студию, Хранителя, Наследников, Гордеева. Я не мог себе этого позволить сейчас.
— Хорошо, — сказал я. — Езжай. Только давай без самодеятельности.
— В смысле?
— В прямом, — сказал я. — Приезжаешь, знакомишься, разговариваешь. Узнаёшь, у неё ли Цепь и что она вообще про неё знает. И всё.
— А если она откажется её отдавать?
— Значит, откажется, — сказал я. — Мы не имеем права её отбирать. Просто постарайся уговорить её.
— Ладно, — вздохнул Валера. — Понял. Значит, я приезжаю и веду переговоры.
— И сразу звонишь, если что-то пойдёт не так, — добавил я. — Любая мелочь. Незнакомая машина у дома, странный сосед, кто-то уже приходил до тебя. Сразу.
— Обижаешь, — хмыкнул Валера. — Я дипломат.
— Ты дипломат, который предлагал найти Хранителя и обезвредить его первым.
— Это была рабочая версия!
Я улыбнулся. Валера отличный парень, мне повезло, что появился такой союзник.
— Выезжаю завтра утром, — добавил он. — Жди новостей.
* * *
Вечером того же дня я отправился к культурному центру. Сегодня нам предстояло доделать работу над фасадом здания.
Вениамин Маркович уже был там, в своей рабочей рубашке с закатанными рукавами. Он ходил перед фасадом и смотрел вверх.
— Артём Сергеевич! — он помахал мне. — Идите, идите. Я тут стою уже двадцать минут и не могу уйти.
