Сделка равных (СИ) - Арниева Юлия

— Леди Сандерс, — Джейн стояла на пороге. — К вам… посетительница. Мисс Лидия Морган. Она просит вас её принять.

Глава 14

— Где она?

— Внизу, леди Сандерс. Миссис Грант проводила её в гостиную. Мисс Морган представилась вашей сестрой и так… так решительно прошла мимо, что миссис Грант не успела осведомиться, ожидают ли мисс Морган.

«Не успела осведомиться» — великолепная формулировка. Это означало, что Лидия впорхнула в дом, не дав экономке и рта раскрыть, с тем самым ослепительным нахальством, которое маменька всегда называла «обаянием», а я про себя звала куда менее лестным словом.

Я на мгновение задержала взгляд на Джейн, которая всё ещё ждала моего ответа. Впустить Лидию в гостиную было ошибкой, но теперь, когда она уже была внутри, эта ошибка могла обернуться и удачным стечением обстоятельств. Выставить Лидию из дома через несколько минут после того, как она в него вошла, будет для её репутации ударом куда более болезненным, нежели простой отказ в приёме. Лондон всегда был жаден до зрелищ, и если уж давать представление, то стоит позаботиться о том, чтобы оно вышло правильным.

— Хорошо, — я поднялась из-за стола. — Джейн, позови Дика, пусть ждёт в прихожей.

— Да, леди Сандерс.

Я вышла из кабинета следом за Джейн и направилась к лестнице. Еще не достигнув первой ступени, я услышала голос Лидии. Он доносился из гостиной — звонкий, восторженный, обращённый, судя по всему, к стенам, потому что Лидия никогда не нуждалась в собеседнике.

— … какая прелесть! Какие обои! И камин, посмотрите, серый мрамор, это же итальянская работа, не правда ли?

Остановившись на пороге, я несколько секунд молча наблюдала за этим спектаклем.

Лидия стояла посреди гостиной, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, как девочка, попавшая в кондитерскую лавку. Она похорошела с тех пор, как я видела её в последний раз, или мне так казалось, потому что Лондон шёл ей больше, чем Кент. Золотистые локоны, уложенные по последней моде, дорожное платье из палевого муслина с кружевной отделкой на лифе, соломенная шляпка с лентами, которую она уже сняла и небрежно бросила на диван, как бросают вещи в собственном доме. На шее нитка жемчуга, в ушах маленькие серёжки с топазами, на запястье знакомый браслет с филигранью.

Но вот Лидия обернулась, и лицо её просияло ослепительной улыбкой, которую я помнила с детства. Она бросилась ко мне, вытянув руки, как будто собиралась обнять, но я отступила на полшага, и объятие повисло в воздухе, не состоявшись.

— Кэти!

— Лидия.

Если она заметила мой жест, то не подала виду. Улыбка не дрогнула, она просто опустила руки, развернулась и снова обвела гостиную восхищённым взглядом.

— Боже мой, Кэти, как ты устроилась! Это просто чудо! Гостиная, камин, эти диваны… — она провела пальцами по шёлковой обивке кресла с собственническим жестом, который я помнила по Роксбери-холлу, — здесь так прекрасно.

Затем опустилась на диван, расправила юбки с грацией, которая, надо отдать ей должное, была природной, не наигранной. Её цепкий взгляд, медленно обежал комнату ещё раз, задержавшись на гравюре над камином, прикидывая раму. Скользнули по каминным часам, взвешивая бронзу. Остановились на кресле, в которое я села, и я почти услышала, как в её голове щёлкают костяшки счётов. Лидия всегда умела считать чужие деньги быстрее, чем свои.

— Знаешь, мне рассказали, что ты пила чай у самой графини Уэстморленд, — она подалась вперёд, понизив голос до заговорщического шёпота. — Это правда? У графини Уэстморленд, Кэти! Это же одна из первых дам Лондона! Её муж был другом самого Питта!

— Покойный граф, — поправила я.

— Да, да, покойный, но это неважно. Важно то, что ты вхожа в такой дом! Кэти, ты просто обязана представить меня графине. Как старшая сестра ты должна позаботиться о моём будущем, — она выпрямилась, и в её голосе зазвенели требовательные нотки. — Мне нужна хорошая партия, а для этого нужны связи. Ты ведь понимаешь, что в Кенте это невозможно? В Кенте нет никого, кроме мелкопоместных сквайров и безденежных офицеров. А здесь, в Лондоне, с твоими знакомствами…

Она окинула меня оценивающим взглядом, и я поймала в нём то, что Лидия не смогла скрыть: жгучую и злую зависть. К моему платью, к моему дому, к моему чаю у графини, ко всему, что она считала незаслуженным.

— Конечно, мне нужен новый гардероб, — продолжала она, не дожидаясь ответа. — То, что я привезла из Кента, для Лондона совершенно не годится. Фасоны прошлогодние, ткани простоватые. Мне бы к хорошей модистке. Мадам Лефевр, говорят, лучшая на Бонд-стрит? Ты, наверное, у неё шьёшь? Уверена мадам Леф…

— Лидия, — перебила я её, — зачем ты пришла? Не для того же, чтобы обсуждать наряды.

Улыбка на её лице дрогнула, в глазах промелькнуло искреннее недоумение, а под фарфоровой маской мелькнуло что-то некрасивое и растерянное. Она явно не ожидала такой реакции, в её картине мира я по-прежнему оставалась той мягкотелой Катрин, которая годами потакала любым её капризам, отдавала лучшие ленты и безропотно выслушивала жалобы, лишь бы сестренка была довольна и моя холодность её сейчас дезориентировала.

— Так-то ты встречаешь родную сестру? — голос её стал выше, обиженнее. Нижняя губа чуть выпятилась — жест, отработанный ещё в детской, когда нужно было выпросить у маменьки лишний кусок пирога или чужую куклу. — Я ехала из Кента, чтобы тебя увидеть, а ты…

— Когда ты в своём письме судье написала, что я повредилась рассудком, — произнесла я тихо, глядя ей прямо в глаза, — ты забыла про сестринскую любовь. Впрочем, как и маменька и братец.

Лидия замерла. Лицо застыло, и то, что обнажилось под ним, я видела впервые: голый, незащищённый испуг. Не страх перед последствиями, до последствий она ещё недодумала, просто растерянность человека, который пришёл с заученной ролью и вдруг обнаружил, что пьесу поменяли.

Но она быстро взяла себя в руки. Это заняло несколько секунд, не больше: глубокий вдох, чуть опущенные ресницы, пальцы, разгладившие складку на юбке. Лидия всегда перестраивалась мгновенно, подчиняясь инстинкту как кошка, которая падает и переворачивается в воздухе лапами вниз, не задумываясь, как именно это делает.

Когда она снова подняла глаза, в них была уже другая Лидия — женщина, привыкшая выкручиваться. Она села ровнее, чинно сложила руки на коленях и легко, почти небрежно пожала плечами — мол, ну было и было, что уж теперь.

— Я была расстроена, Кэти. Твой побег ударил по всей семье. От нас отвернулись друзья, соседи шепчутся, несут бог знает что. Ты не представляешь, через что мы прошли.

Ни тени раскаяния, ни полслова о том, что письмо было ложью. Просто «я была расстроена», как будто это всё объясняло, как будто расстройство давало право отправить родную сестру в Бедлам.

— Но, — она сделала паузу, и голос её потеплел, стал доверительным. Я знала эту интонацию, Лидия использовала её, когда нужно было подвести к чему-то особенно неправдоподобному, — знаешь, несмотря на всё, что ты натворила, Колин выказал истинное благородство. Он всё ещё любит тебя и готов принять обратно. Он сам признавался мне, как сильно страдает в этом вынужденном одиночестве, и ты даже не представляешь, насколько тяжело ему…

Я не выдержала и рассмеялась. Громко, от души, запрокинув голову, так смеются над хорошей шуткой в весёлой компании, когда кто-то выдал что-то настолько нелепое, что сдержаться невозможно. Колин страдает. Колин любит. Боже мой, это было лучшее, что я слышала за весь этот бесконечный день.

Лидия же осеклась на полуслове, так и не закрыв рот. Она смотрела на меня с таким выражением, словно я внезапно заговорила на мертвом языке или прямо у неё на глазах превратилась в кого-то другого. А спустя несколько секунд её тщательно выбеленная маска окончательно треснула.

— Ты смеёшься? — её голос сорвался на визг, лишая её всякого сходства с благовоспитанной леди. — Ты смеёшься⁈ Ты хоть понимаешь, что ты наделала⁈