Сделка равных (СИ) - Арниева Юлия

Она вскочила, и её лицо, которое минуту назад казалось кукольно-безупречным, исказилось такой неприкрытой злобой, что вся былая красота мгновенно померкла. На скулах проступили некрасивые красные пятна, ноздри хищно раздулись, а подбородок мелко задрожал от ярости.

— Ты всё разрушила! Всё! Из-за твоего безрассудства Эдвард потерял двух партнёров. Они отказались вести с ним дела, потому что его сестра устроила скандал на весь Лондон! Он урезал нам содержание, мне и маменьке, потому что денег не хватает! Маменька не выходит из дома, потому что стоит ей только показаться в Бате, как все прикрываются веерами и шепчутся ей вслед!

Она задохнулась, набрала воздуха и метнулась в сторону, зацепив каблуком ножку столика. Чашка подпрыгнула на блюдце, но Лидия даже не обернулась.

— Нас перестали приглашать на приёмы! Ты слышишь? Перестали! Леди Честерфилд, которая каждый год звала нас на Рождество, в этом году прислала записку, что «к сожалению, обстоятельства не позволяют». Обстоятельства! Все знают, какие обстоятельства! Миссис Харпер переходит на другую сторону улицы, когда видит маменьку! На другую сторону улицы, Кэти! Мистер Гринвуд отменил приглашение на охоту, которое обещал Эдварду ещё в марте! Три семьи, три!

Она развернулась ко мне, и в голосе её зазвенела новая нота уже не общесемейная обида, а личная, выстраданная, та, что жгла сильнее всего.

— А знаешь, что случилось с мистером Уитфилдом? — она почти выкрикнула это имя, как выкрикивают улику в суде. — Мистер Уитфилд, помощник управляющего поместьем лорда Кроуфорда. Он ухаживал за мной с Пасхи! Присылал цветы каждый вторник, водил на прогулки, говорил с Эдвардом о приданом! Эдвард дал согласие, понимаешь, Кэти? Согласие! Оставалось только объявить о помолвке!

Она задохнулась, прижала кулак ко рту и на секунду зажмурилась, будто воспоминание причинило ей физическую боль.

— А потом вышла эта заметка в «Морнинг Пост». Два дня, Кэти. Два дня после заметки и мистер Уитфилд перестал присылать цветы. Просто перестал, без письма, без объяснений. Эдвард послал ему записку, а в ответ получил вежливый отказ: «обстоятельства изменились, и мистер Уитфилд вынужден с сожалением пересмотреть свои намерения». Обстоятельства! Опять обстоятельства!

Она зло и некрасиво всхлипнула, втянув воздух сквозь стиснутые зубы.

— А на следующий день я увидела его в Танбридж-Уэллсе. Он прогуливался по Пантайлзу с мисс Бёрчвуд, дочерью аптекаря, Кэти! Аптекаря! Рыжей, конопатой, с лошадиными зубами! И он вёл её под руку и смотрел на неё так, как смотрел на меня, и когда я прошла мимо, он отвернулся. Просто отвернулся, будто меня не существует. Будто он не говорил мне у калитки в парке, что я самая красивая девушка во всём Кенте.

Голос её дрогнул на последних словах, и на мгновение я увидела не фурию и не кокетку, а несчастную девятнадцатилетнюю девчонку, у которой отобрали единственное, на что она рассчитывала, но в следующую секунду её лицо снова ожесточилось, и она выпалила:

— И это из-за тебя! Из-за тебя он ушёл! К мисс Бёрчвуд! Аптекарской дочки! С её приданым в две тысячи фунтов! Какое унижение!

Она метнулась к камину, упёрлась ладонью в мраморную полку, тяжело дыша, и я видела, как поднимаются и опадают её плечи под тонким муслином.

— А знаешь, что эта дрянь Бёрчвуд рассказала ему, когда я проходила мимо? Что миссис Бейкер, жена старшего церковного старосты, громко и отчётливо, так чтобы слышал весь стол, осведомилась у соседки, не та ли это мисс Морган, чья сестра сбежала от мужа и теперь заводит весьма странные знакомства в Лондоне.

Это Лидия рассказала уже тише, глуше, стоя у камина и не глядя на меня, водя пальцем по холодному мрамору.

— На прошлой неделе в Бате на ежегодном балу в Верхних залах маменька хотела представить меня полковнику Эборну. Вдовец, пятьдесят два года, подагра, но у него поместье в Сомерсете и четыре тысячи годового дохода. Маменька два месяца добивалась приглашения через миссис Рэндолф. Два месяца! И когда мы наконец вошли в зал, и маменька подвела меня к нему, он посмотрел на меня, потом на маменьку, потом снова на меня и сказал: «Морган? Не из тех ли Морганов, что связаны с виконтом Сандерсом?» И маменька ответила «да», потому что, что ещё она могла ответить, а он поклонился и ушёл. Молча. Даже не извинился.

Лидия уже стояла передо мной, тяжело дыша, и в её голубых глазах не было больше ни кукольной миловидности, ни рассчитанного обаяния. Только жгучая ненависть, а под этой ненавистью, тщательно запрятанный страх.

— Мне девятнадцать лет, Кэти! Девятнадцать! — она судорожно прижала ладонь к груди. — Мне нужно выходить замуж, а кто теперь на мне женится? Кто возьмёт в жёны сестру женщины, которая… которая…

Она не договорила, её губы задрожали, глаза заблестели, но я не могла понять, были ли это слёзы гнева или отчаяния.

А через миг, так же внезапно, как вспыхнула, Лидия погасла. Несколько секунд она молчала, глядя в пол. Когда она заговорила снова, голос её изменился. Куда-то делись визг и ярость, и осталась только усталость, и я насторожилась, потому что и эту интонацию распознала мгновенно: Лидия переходила к третьему акту.

— Маменька плачет каждый вечер, — произнесла она негромко, всё ещё глядя в пол. — Ты этого не видишь, тебе всё равно, а я вижу. Она сидит у себя в комнате после ужина, и думает, что никто не слышит, Кэти. Она стала старухой за этот месяц. Похудела, пожелтела, доктор Грин прописал ей капли, от которых она ходит как пьяная и путает имена. Позавчера назвала меня Катрин, потом поправилась и заплакала.

Она подняла на меня влажные глаза, но я увидела в них только расчёт. Старательный расчёт девочки, которая перепробовала лесть, требования и крик и теперь доставала из арсенала последнее оружие — жалость к матери. Самое безотказное, самое старое, проверенное поколениями дочерей: ты ведь не бросишь маменьку?

— Она ведь не сделала тебе ничего плохого, — Лидия чуть подалась вперёд. — Она просто испугалась. Мы все испугались. Колин был в ярости, Эдвард кричал, а маменька… она написала то письмо, потому что Эдвард сказал, что иначе он прекратит содержание и выставит нас из дома. У неё не было выбора, Кэти. Ты ведь понимаешь? Она старая, больная женщина, и она боялась остаться на улице.

Голос её стал вкрадчивым, и на мгновение я задумалась: верит ли она сама в то, что говорит? Вероятно, отчасти да. Лидия принадлежала к тому сорту людей, которые умеют верить в собственную ложь ровно настолько, насколько это нужно для убедительности, а потом, когда надобность отпадает, забывать её с той же лёгкостью, с какой забывают вчерашнюю погоду.

— Если бы ты только навестила её, Кэти, — Лидия поймала мой взгляд и не отпускала, — Ей стало бы легче, и может быть мы могли бы…

— Ты закончила?

Лидия моргнула, сбитая с толку моим будничным тоном, каким обычно справляются у экономки о распоряжениях на ужин. Возможно она ожидала слёз и оправданий, всего того, что составляло привычный словарь её общения с прежней Катрин, но наткнулась на вежливое равнодушие.

Я же не спеша поднялась из кресла, оправляя платье, и подошла к дверям гостиной.

— Дик.

Он появился мгновенно, его взгляд скользнул по мне, по Лидии, по сдвинутой на край стола чашке и вернулся ко мне, ожидая распоряжений.

— Проводи мисс Морган к выходу.

— Что? — Лидия резко отступила на шаг, её каблук скользнул по гладкому дереву, и она едва не потеряла равновесие. — Ты… ты выгоняешь меня?

— Ни тебя, ни мать, ни брата я больше видеть не желаю. Вы отказались от меня, когда написали те письма под диктовку Колина. Не приходите в этот дом, никто из Морганов здесь больше не будет принят.

— Да как ты смеешь! — Лидия вспыхнула, голос снова сорвался на визг, и где-то в глубине дома, кажется на кухне, звякнула посуда. — Я твоя сестра! Ты не имеешь права!

— Дик.

Дик шагнул вперёд, Лидия тотчас попятилась, упёрлась ногой в столик, и многострадальная чашка наконец опрокинулась, расплескав остатки чая по полированному дереву.