Хозяин моста (СИ) - Гельт Адель

— Погоди, — я решил попробовать еще раз. — Ты, верно, не понял. Это тело твоего друга! Тело! Душа в нем другая, не Ванина, вообще не из этого мира!

Урук промолчал: угрюмо, насупившись, но ничего не сказал.

— Везучий вы тролль, Иван Сергеевич, — подал голос Больницкий. — Мало того, что умудрились попасть в иной мир в цельном виде, так еще и устроились преизрядно! Один только друг ваш чего стоит…

— Цельном? — ухватился я за слово, которое счел оговоркой. — А бывает и не в цельном?

— Семь душ из десяти, — ответил Скафандр Ильич, — попадают в этот мир в расщепленном состоянии — таком, что проще стереть все, кроме ядра, и начать заново. Еще двадцать процентов сохраняют остатки воспоминаний, но теряют ядро — таких мы называем «подселенцы». И только одна душа из десятка занимает чье-то тело. Это — «попаданцы».

— Пржесидленцы, — поправил я рефлекторно. — Я предпочитаю термин «пржесидленец».

— Этсамое, — вдруг вскинулся Зая Зая. — Прже ты там или не прже, мне плевать. Видишь, даже не ругаюсь! Тебя зовут Ваня, ты мне Глава клана, квартирный хозяин, бывший однокашник и друг. Считай, даже брат — после всего, что.

— Я всегда знал, что черные уруки куда мудрее, чем пытаются казаться, — задумчиво проговорил Больницкий. — Не знаю пока, почему именно, но мудрее.

— Тут просто, — ответил мой уже-опять-снова друг. — Мы — уруки. Метаболизм такой, и психика тоже. Ничего не боимся — кроме как за друзей и родных. Ни от кого не зависим — кроме как от мнения близких. Не напрягаемся, если в целом. Отсюда и мудрота.

— Есть еще один вопрос, — напомнил я о себе. — Прежде, чем мы закончим сеанс магии с разоблачением, и займемся тем, для чего вы нас на самом деле вызвали.

Больницкий покивал: мол, верно мыслите, господин тролль.

— Уже спрашивал, ответа пока не услышал, — я потряс прозрачной папочкой. — Вот это — откуда?

— Спросил гроссмейстер некромантии, — парировал страшник. — Тролль, практически живущий на грани того света и этого. Архимаг девяти дисциплин. Сильнейший некромант за всю историю народа к’ва.

— Зайнуллин? — спросил я наугад и почти угадал.

— Близко, — ответил Больницкий. — Но не совсем. Тут, скорее, речь не о посмертной личности, а о явлении в целом. Тот свет — он…

— Един для всех миров, — закончил я фразу столь же единую. — Конечно. Теперь я понял еще одну вещь.

— И что это? — неожиданно кратко спросил страшник.

— И ничего, — ответил я. — Знаете… Я хорошо знаю эллинский. Могу писать, могу говорить, даже декламировать стихи и прозу. Вот ваше имя: половина решит, что это вы так выделываетесь в честь космической программы. Другая половина — что над Вами лихо подшутил отец, дед или кто там нарекал имя. Я скажу иначе: скафандр — это… Лодка-человек. Лодочник. Договаривать?

Больницкий приподнял бровь: на лице его читалось удивление, и не одно.

Сначала он удивился тому, что я понял о нем что-то такое. Почти тут же — тому, что мне удалось его удивить.

Сложно, да? Но в таких делах просто — не получается.

— Договаривайте, — разрешил хозяин кабинета. — Потом посмеемся вместе, если что.

Я поежился, будто перед шагом в ледяную купель, и договорил:

— Се ксеро, кирие Харон.

Глава 19

Когда-нибудь Ваня Йотунин выйдет на пенсию и будет лениться. Изо всех сил, на разрыв связок и полное отупение головного мозга, и без того не особенно острого.

Сможет писать мемуары — нет, ну а что? Будет иметь и полное право, и нужный опыт! Это если доживет.

Ничего, что я о себе в третьем лице?

Так вот, первым моим мемуаром станет хроника «Сто улыбок страшника Больницкого».

Кирие Харон принял ритуальную фразу вот как: улыбнулся. Не так, как в прошлый раз — пусть и по-прежнему добро, даже весело.

— Мне нравится научный подход, — сообщил Больницкий. — Тем более — в делах колдовских. Физика, химия, лингвистика… Не то, что местные представления о волшебстве как о чем-то интуитивном, ненаучном, случайно-неповторимом.

И все, понимаете? Ни страшных клятв, ни несусветных требований, ни даже попытки как-то объясниться. Научный подход — и все тут! Пойди пойми теперь — меня то ли поругали, то ли похвалили, то ли нечто третье?

Ладно, поживем-увидим. Может, я еще ошибся, и это никакой не Харон, а имя… Ну, кто-то выпендрился — как я и решил вначале.

— Вы, Иван Сергеевич, правы в одном: я позвал вас не для того, чтобы познакомиться с очередным попаданцем… Или как вам угодно себя называть?

— Пржесидленец, — уточнил я.

Вот ведь, а — «правы в одном»! И пойди теперь пойми: то ли я неправ во всем остальном, то ли прав и в этом тоже… Чую, чую опыт глубинный и нездешний!

— У меня тут список тем, — Больницкий извлек на свет еще одну папочку — тоже прозрачную.

Надо будет узнать, где такое купить. Или прямо выпросить штук сто — порадовать кхазада Зубилу, большого охотника до всего канцелярского.

— Полог тайны, — напоминаю. — Вы хотели…

— Давайте так, — предложил Скафандр Ильич. — Сейчас мы будем обсуждать всякое. Другу вы доверяете полностью — вот и закроем Пологом сразу все, что сегодня обсудим… Включая ваши догадки. Идет?

— Да, — согласился я.

— Тогда вопрос, — Больницкий положил перед собой первый лист из новой папки, вооружился карандашом, посмотрел мне в глаза — на этот раз взглядом серьезным. — Цитирую: «некрос охренел в край», конец цитаты.

— Некрос — это, видимо, я. Охренел… Тут бы конкретики — о чем это ваш агент?

— Да, агент… Он доносит, что вы назвали поселок, или как его… Дормиторий? Так вот, что ваш дормиторий называется «Спящий Лич». Это вы о ком? Или о чем? Или ждать восстания мертвого мага?

— Извините, можно я не буду смеяться? Хотя шутка хороша… «Вставай, проклятьем заклейменный…» — ответил я.

— Ничего себе у вас шуточки, — в этот раз Больницкий улыбнулся иначе: нехорошо, вот как. — А ну как кто неправильно поймет?

— Вообще, это отсылка для меня одного, — уточнил я. — Название дормитория — «Сон Ильича», и никаких мертвых магов. Некоторым агентам, пожалуй, стоит мыть уши и не искать беды там, где ей даже не пахнет!

— Оно верно, — кивнул страшник. — Спишем на эксцесс исполнителя. Кстати, кто такой этот ваш Ильич? Надеюсь, это не про меня?

Тут я понял, чего ему не хватает для полноты образа: очков. Можно квадратных, можно половинок, можно вообще золоченого пенсне — хищно блестеть.

— Христианское имя «Илья» встречается в разных мирах, — ответил я. — В том, из которого я родом, оно тоже есть, и тоже — христианское. Кто это такой… Великий вождь, теоретик и практик социальной магии, основатель государства…

Чего мне стоило не добавить в конце привычного «рабочих, крестьян и технической интеллигенции», сейчас не вспомню даже я сам. Если проще: было сложно.

— Почему он спит? — и нет, чтобы спросить уже из вежливости или праздного любопытства! Интерес был серьезный, как это — научный, да?

— Здесь не про физиологию, — нашелся я. — Это о сладком сне, о воплощении мечты. Владимир Ильич — так его звали полностью, если не считать фамилии — был великий утопист-гуманист, теоретик местного самоуправления. В моем мире такое называлось словом «совет».

— Сервитут, — кивнул Больницкий. — Сходится. Правда… Нет, об этом после.

Ни на секунду не поверю в то, что страшник оговорился. Нет, и все: скорее, речь шла о крючке, затравке, выходе на интерес. Что же, будет нужно — припомним.

— По этой теме — все? — уточнил я. — Мне кажется, у вас больше одного вопроса. А то время, знаете ли!

— Не переживайте, Йотунин, — Скафандр Ильич понял меня по-своему. — Ваше институтское руководство в курсе, куратор по линии жандармского управления — тоже. Все, кому положено, знают, где вы находитесь и чем сейчас заняты. Вернее, как… Где находитесь, им известно доподлинно, о том, чем заняты — я вам расскажу, а вы перескажете.