Купеческая дочь (СИ) - Хайд Адель

Три дня в пути, ночёвка на станциях, и постоянное присутствие охраны почему-то вымотало Веру ещё больше, чем, когда она ехала в сторону Курича.

Сама она не ощущала опасности, просто было какое-то тянущее чувство в груди, как будто ожидание чего-то плохого, но Вера больше связывала это с тем, что не может остаться одна, и вся эта подозрительность военных вокруг неё и в ней самой рождала этот непрекращающийся дискомфорт.

Но когда они наконец прибыли в столицу, а вернее в Малино, и Вера вошла в дом, то поняла, что не просто так «душа болела».

В холле особняка её встретила Домна Афанасьевна, и выражение лица пожилой экономки Вере категорический не понравилось.

– Что случилось? – спросила Вера после того, как поняла, что сама Домна Афанасьевна по какой-то причине говорить не может.

И когда Домна Афанасьевна расплакалась, а оглядевшись вокруг Вера не увидела Марфы, которая обычно хвостиком ходила вокруг Домны, а уже её-то, Веру, точно бы встречать прибежала, Вера поняла, что случилось что-то страшное.

Глава 43

— Рассказывай, — сказала Вера, когда Домна Афанасьевна успокоилась, и они уже сидели в малой гостиной и пили горячий чай, вкусно пахло пирогами, но Вера на них даже не смотрела.

— Рассказывай, как так вышло? — переспросила Вера, — она же вообще никуда не выходила! Она же лишний раз из дома выйти боялась!

— Ох... — тяжело вздохнула и вновь достала платок Домна Афанасьевна. — Да это я виновата, Верушка... Я ей сказала: «ну что ты всё время дома сидишь? И гардероб уже тебе пошили, да и внешне ты совсем поменялась...»

Домна Афанасьевна, негромко высморкалась и, виновато взглянув на Веру, продолжила:

— В общем, уговорила я её, и взяла с собой на рынок. И на рынок зашли, ну, прошлись там по рядам, посмотрели, купили там, что надо... А потом, вот чёрт меня дёрнул, думаю: время есть, можно же и в Торговые ряды зайти.

И Домна Афанасьевна замолчала, словно снова пытаясь справиться с рыданиями. Вера подвинула к ней чашку с чаем. Но пожилая экономка не стала пить, промокнула глаза и продолжила свой рассказ:

— А там же людей всегда много... Ну и куда мы с охраной? Я охрану попросила подождать на улице, а потом, поворачиваюсь, а её нет! Я кинулась налево, направо, кричу: «Марфа! Марфа!» — а она как сквозь землю провалилась...

— Конечно, я потом выскочила, ребяток позвала, — сказала Домна Афанасьевна, — они сразу тоже кинулись искать, но охраны-то всего четверо было только. Что же мы, по городу с полком, что ли, ездить будем?

— В общем, Верушка так мы и не нашли нашу Марфушку. Я уже к поверенному нашему-то съездила, он исправников присылал, всё им рассказала: всё как было, честь по чести, и что Марфа наша будто растворилась.

Домна Афанасьевна снова тяжело и прерывисто вздохнула:

—А только всё одно и исправники ничего и никого не нашли, и никто не видел ничего и не слышал.

— Давно? — спросила Вера. — Да вот, три дня уже как... — и Домна Афанасьевна снова зарыдала. — Приходили ли какие-то письма? Может, приносили какие-то посылки? — спросила Вера. — Сюда нет, — сказала Домна Афанасьевна и отрицательно закачала головой.

— А в столичный дом? — спросила Вера

— Я не знаю, — сказала Домна, — может Илюша посылал своих проверить? Я-то здесь вот всё время, туда даже не поехала. Так страшно стало, Верушка, страшно...

— Это вы правы, Домна Афанасьевна, страшно, — сказала Вера, потому как если за похищением Марфы стоит Воробьёв, а больше вроде, как и некому, что они с ней сделают? Куда они её отвезут? Вера даже представить себе боялась.

Вера вызвала Рощина, тот, как оказалось тоже никого не посылал, но, как только услышал распоряжение Веры, сразу отправил двоих солдат.

Сам же встал напротив Веры, поникший.

— Простите, Вера Ивановна, — сказал он, — не отследил.

А у Веры прямо дежавю возникло: вот только что перед ней Углецкий стоял, теперь ещё и Рощин... И ведь не обвинишь ни одного, ни второго, ни в трусости, ни в том, что дела своего не знают. Знают. Просто с такой подлостью, с какой Вера столкнулась, видимо, не сталкивались.

Вера вспомнила, как Углецкий ей сказал: — Вера Ивановна, в бою шашкой махнуть — это мы первые. А вот так вот, с этими подмётными письмами, да подложенными бомбами — это к Александру Ивановичу Шувалову надо.

— Илья Андреевич, — Вера посмотрела на Рощина и сказала, — а давайте к Якобу Александровичу обратимся. Здесь дело такое, не до церемонии.

Рощин предложил подождать, с чем приедут из столичного дома. Вера подозревала, что у Рощина могли быть сомнения в том, что Марфу похитили. Илья Андреевич всегда с недоверием относился ко всему тому, что не понимал.

А Вера переживала, что, если за похищением стоит Воробьёв... Вдруг он узнает, что это Марфа подожгла хутор!

И Вере вдруг вспомнилось страшное, покрасневшее лицо банкира, вылезшие из орбит глаза, когда он накачивал себя непонятной, сумасшедшей яростью. И Вера поняла, что в этот момент он и на убийство способен.

На грудь словно камень положили, Вера ни о чём больше думать не могла.

Через несколько часов вернулись люди из столичного дома и привезли записочку. Записочка была написана кривыми буквами, как будто человек, писавший её, либо писать только научился, либо писал не той рукой, которой обычно пишет.

«Хочешь увидеть её живой, — было написано в записке, — перепиши лесные угодья на Севере на меня».

Ни подписи, ни опознавательных знаков.

Рощин сказал, что он спросил охрану, чтобы они в доме выяснили, кто принёс. А те сказали, что не видели, и даже чуть не выкинули, потому как записка эта обнаружилась на крыльце поутру, прям за дверью. И охрана дома удивлялась, как только проникли через забор и ворота, но факт: стояла корзинка на крыльце дома во внутреннем дворе, а в ней записка, подложенная под обрезанную почти что до соцветия увядшую розу.

— Что это может означать? — спросила Вера.

Рощин не стал объяснять, только сказал:

— Не расстраивайтесь, Вера Ивановна. Это они нарочно, чтобы вы понервничали.

И Вера поняла, что увядшая роза должна была ей намекнуть на могилу.

И Вера очень пожалела, что когда-то её щепетильность позволила господину Воробьёву думать о том, что ему всё позволено. Она мрачно усмехнулась такому каламбуру, и вновь посмотрела на Рощина: — Нам нужна помощь, Илья Андреевич. Вдруг Марфа ещё в Москве? Потому что, если они её в леса Костромские отправят, то там её найти сложнее будет.

— Что ж, — сказал Рощин, — давайте я съезжу к графу.

Но Вера поняла, что не усидит в доме, что хочет сама поехать, и убедиться в том, что вступится граф Морозов, за простую, и почти безродную, но ставшую ей, Вере родной Марфу.

Конечно, если бы была телефония, то она бы позвонила, и Вера пожалела об отсутствии такой связи, и подумала, что как только спасёт Марфу, то этим и займётся.

***

Через два часа карета Фадеевой Веры Ивановны, подъехала к небольшому особняку на Варварке. Вера даже себе не признавалась, что ей отчего-то страшно вот так вот напрямую обращаться к Якобу Александровичу, но при этом она была уверена, что он не откажет, потому как не тот человек.

За Алексеем Потаповым Вера посылать не стала, подумала: «пусть отдыхает, всё же дорога из Курича была тяжёлая. Скорее всего, Морозов сам его привлечёт, если понадобится».

Морозов был дома, и был он один. А Вера вдруг подумала: а что, если бы он был не один? Как бы тогда она себя чувствовала?

И вдруг поняла, что у неё нет ответа на этот вопрос, потому что она об этом даже думать не хотела.

— Якоб Александрович... — Вера остановилась в небольшом, но уютном холле, и дождалась, пока Морозов к ним подойдёт. Когда он остановился перед ней, она подняла на него глаза и вдруг снова ей показалось, что они только вдвоём, и почему-то вспомнилась корзинка с пирожными.

Вере даже стало стыдно: «Там Марфу похитили, а она здесь об амурных делах вздыхает»