Даррен ел мало.
Я видела.
Он взял кусок хлеба, но почти не тронул. Сидел рядом с Кайром, которого всё-таки привели под надзором, и говорил с ним тихо. Кайр отвечал ещё тише. Разглядеть выражение его лица было трудно, но плечи у управляющего были напряжены.
— Вы видите? — спросил Рейнар рядом.
Я не повернулась.
— Даррена и Кайра? Да.
— Что думаете?
— Что один умеет давить, а другой давно привык прогибаться.
— Кайр не слабый.
— Слабость тут ни при чём. Иногда человек держится прямо, пока не поймёт, что на его спине уже сидят.
Рейнар молчал.
Потом сказал:
— Вы слишком часто видите людей точно.
— Это не талант. Это привычка тех, кого редко слушали. Приходится смотреть.
Он взглянул на меня.
— Я слушаю.
Слова были тихие.
И слишком важные для шумного зала.
Я не успела ответить.
Потому что Тави позвал:
— Лиа!
Он сидел у огня, держа хлеб в одной руке и лошадку в другой.
— Иди.
Я подошла.
— Что такое?
— Лошадке тоже?
— Хлеб?
Он кивнул.
— Она была в огне.
— Значит, заслужила.
Я отломила маленькую крошку и положила перед деревянной мордой. Тави смотрел серьёзно. Рейнар — тоже. Потом мальчик вдруг протянул лошадку дяде.
— Починишь?
Рейнар замер.
— Я?
— Ты раньше… делал.
Он сказал это медленно, с паузами, но каждое слово было живым.
Рейнар взял игрушку.
Так осторожно, будто Тави протянул ему не дерево, а собственное сердце.
— Починю.
Тави кивнул.
— С Лиа.
Вот тут Рейнар посмотрел на меня.
Я почему-то почувствовала, как щеки теплеют.
— С Лиа, — согласился он.
Ночь становилась мягче.
Праздник первого хлеба действительно что-то изменил. Не всё. Конечно, нет. Даррен всё ещё сидел за столом. Кайр всё ещё прятал глаза. Арен Витт всё ещё был жив где-то за пределами правды. В доме оставались запертые двери, сгоревшие письма, призраки и тот, кто кормил пламя страхом.
Но люди в зале смеялись.
И это было не мелочью.
В Грейнхольме смех звучал как вызов.
Ближе к концу вечера Марта принесла к столу маленькие пирожки с брусникой. Те самые, что остались от начинки. Я уже почти не могла есть, но один взяла. Слишком хорошо пах.
— Осторожно, горячие, — сказала Сивка, ставя рядом кружку травяного чая.
— Спасибо.
— Это с чабрецом, как вы любите.
Я удивлённо подняла глаза.
— Откуда ты знаешь?
Сивка смутилась.
— Милорд сказал.
Я медленно повернулась.
Рейнар стоял у окна, разговаривая с Орином. Или делая вид. Потому что, когда я посмотрела, он сразу отвёл взгляд.
Ну конечно.
Приказывать он умел.
Помнить чай — тоже.
Сложный мужчина.
Я взяла кружку.
Запах был правильный: чабрец, мёд, чуть-чуть сушёного яблока. Не мята. Мяту я не любила, потому что от неё у меня болела голова.
Рейнар запомнил.
Не знаю, когда я сказала. Может, за завтраком. Может, Сивке. Может, Марте. Но он узнал.
И почему-то это оказалось опаснее поцелуя.
Я сделала глоток.
Чай был тёплым.
Хорошим.
Потом на языке появилась горечь.
Слабая.
Чужая.
Не чабрец. Не яблоко. Не мёд.
Я замерла.
Кружка ещё была у губ.
Вокруг смеялись, разговаривали, делили последние куски пирога. Тави сонно кивал у огня. Марта ругалась на Брана. Даррен поднял бокал, не сводя с меня глаз.
Горечь стала сильнее.
Внутри ладони, той самой обожжённой, резко вспыхнули зелёные линии.
Кружка выпала из моих пальцев и разбилась о пол.
Рейнар обернулся первым.
— Лиара?
Я хотела ответить, но язык вдруг онемел.
Воздуха стало мало.
Очень мало.
Последнее, что я увидела, прежде чем пол пошёл навстречу, — как золотой огонь в очаге вспыхнул ядовито-зелёным.
А Даррен Сорель наконец перестал улыбаться.
Глава 12. Яд в солонке
Я не упала.
Вернее, почти не упала.
Пол уже качнулся навстречу, огонь в очаге раздвоился, лица вокруг расплылись пятнами — золотыми, зелёными, белыми от испуга. Но в последний миг чьи-то руки подхватили меня так резко, что воздух выбило из груди.
Рейнар.
Конечно.
Даже отравленной я узнала его по запаху: дождь, кожа, хвоя после грозы. И ещё по тому, как он держал — слишком крепко для нежности, слишком бережно для страха.
— Лиара!
Голос прозвучал близко, но будто через воду.
Я попыталась ответить. Ничего не вышло. Язык онемел, губы стали чужими, в горле поднялась сухая горечь. Будто я проглотила не чай, а пепел от зелёного огня.
Кто-то вскрикнул.
Кто-то крикнул:
— Лекаря!
Марта рявкнула так, что, кажется, даже яд на миг испугался:
— Всех от стола! Сивка, воду! Чистую! Орин, дверь держи! Никому не выходить!
Я хотела сказать: правильно, Марта. Никому не выходить. Тот, кто это сделал, здесь.
Но вместо слов из горла вырвался только хрип.
Рейнар поднял меня на руки. Мир качнулся. Свет от свечей вытянулся длинными полосами. Где-то рядом заплакала Пинна. Тави хрипло позвал:
— Лиа?
Вот это я услышала.
И захотела сразу открыть глаза, улыбнуться, сказать ему что-нибудь глупое. Что я просто решила проверить, насколько удобно падать на празднике. Что хлеб был слишком хорош, и я не выдержала счастья. Что ничего страшного.
Но тело не слушалось.
— Тави, к леди Асмере, — голос Рейнара стал ледяным. — Сейчас.
— Нет, — мальчик закашлялся. — Лиа…
— Тави.
В этом имени было столько боли, что даже я, полуживая, почувствовала.
— Я с ней, — сказала Асмера. Её голос прорезал шум, сухой и крепкий. — Мальчик, ко мне. Не мешай тем, кто должен злиться.
Меня положили не на лавку, а прямо на стол, с которого кто-то успел смахнуть скатерть, тарелки и недоеденный пирог. Под спиной оказалось холодное дерево. Надо мной склонилось лицо Марты.
— Что пили? — спросила она.
Я попыталась шевельнуть губами.
Не получилось.
Рейнар ответил за меня:
— Чай. Чабрец, мёд, яблоко.
— Чай чей?
— Ей подала Сивка.
Сивка всхлипнула:
— Я не… я сама заваривала, госпожа Марта! Сама! Из вашего кувшина! Только мёд добавила, как миледи любит!
— Откуда мёд?
— С общего стола!
— Кружка?
— Разбилась.
— Осколки собрать! Все! Даже крошку! Бран, стой, куда полез руками, дурья твоя голова? Тряпкой!
Марта схватила мою руку, ту самую, обожжённую. Бинт уже намок от зелёного свечения, проступающего под кожей. Она развернула повязку, выругалась, но не испугалась.
— Пульс есть. Слабый. Язык онемел?
Я моргнула.
— Хорошо, слышит. Значит, ещё не ушла далеко.
Спасибо, Марта. Очень утешительно.
— Что это? — спросил Рейнар.
Я чувствовала его рядом. Он стоял у моей головы, одной рукой сжимая край стола. Дерево под его пальцами тихо трещало.
— Не обычный яд, — сказала Марта. — Обычный уже убил бы или дал рвоту. Тут магическая дрянь. Через питьё, но цепляется за очажную кровь.
Орин от двери коротко бросил:
— Даррен смотрит слишком спокойно.
— Все смотрят слишком спокойно, — отрезала Марта. — Паникёров я сейчас сама добью.
Я хотела рассмеяться.
Глупая попытка. Горло свело спазмом. Перед глазами потемнело.
— Лиара, — голос Рейнара стал ближе. — Смотрите на меня.
Я и смотрела бы. Если бы могла.
— Смотрите, — повторил он.
Приказ.
Раздражает даже на смертном одре.
Я сумела приоткрыть глаза.
Его лицо было надо мной. Бледное. Страшное. Изумрудные зрачки вытянуты, как у зверя. В висках у него светились тонкие зелёные жилы. Он выглядел так, будто держал за горло собственный огонь и с каждой секундой проигрывал.
— Не смейте закрывать глаза, — сказал он.
Вот теперь мне точно захотелось выжить.
Чтобы потом объяснить мужу, что такие фразы не помогают женщинам чувствовать себя любимыми.
