Марта сунула мне под нос что-то резкое. Вонь ударила в голову так сильно, что я закашлялась. Воздух прорвал горло болью.
— Хорошо, — сказала она. — Дышит.
— Что ей нужно? — спросил Рейнар.
— Противоядие.
— Где?
— Если бы я знала, милорд, я бы уже заливала, а не любовалась вашей грозной мордой.
— Марта.
— Не рычите! Я думаю!
В зале кто-то тихо охнул.
Я с трудом повернула глаза.
Даррен стоял у дальней стены. Белый, как зимняя кость, но не испуганный. Скорее сосредоточенный. Он смотрел на меня с тем самым печальным выражением, которое у него было отточено лучше любого клинка.
Когда наши взгляды встретились, он чуть склонил голову.
Сочувствие.
Как красиво.
Как хотелось разбить о его лицо оставшуюся кружку.
— Лорд Сорель, — сказал Рейнар.
Голос его стал таким, что в зале исчезли последние шорохи.
Даррен поднял глаза.
— Рейнар?
— Подойдите.
Орин у двери едва заметно напрягся.
Даррен подошёл. Медленно. Без спешки. Без страха, который можно было бы доказать.
— Ужасное происшествие, — сказал он. — Если я могу чем-то помочь…
— Можете.
— Разумеется.
— Скажите, что было в чашке.
Тишина стала острой.
Даррен моргнул.
— Простите?
— Вы смотрели, когда она пила.
— Все смотрели. Кружка упала довольно громко.
— До этого.
— Рейнар, если вы хотите обвинить меня…
— Я хочу, чтобы вы ответили.
Даррен развёл руками.
— Я не знаю. Чай, полагаю.
Марта фыркнула:
— Полагает он.
Даррен перевёл взгляд на неё.
— Госпожа Марта, я понимаю ваше волнение…
— Моё волнение, милорд, обычно приходит со сковородой. Пока я вежливая.
— Довольно, — сказал Рейнар. — Орин, никто из присутствующих не покидает зал. Включая лорда Сореля.
Даррен слегка выпрямился.
— Вы держите меня под стражей?
— Да.
Так просто.
В зале кто-то втянул воздух.
Даррен медленно улыбнулся. Уже без мягкости.
— На каком основании?
Рейнар шагнул к нему.
Я хотела сказать: не надо. Не сейчас. Сначала яд. Сначала чашка. Сначала соль, мёд, чай. Не дай ему сделать из себя оскорблённого гостя.
Но язык всё ещё не слушался.
И тут заговорила Асмера.
— На основании того, что ты слишком давно приходишь в этот дом с цветами, а после тебя всё время пахнет могилой.
Даррен повернулся к ней.
— Леди Асмера, ваша скорбь…
— Не прячься за моей скорбью, мальчик. Я старая, слепая, но не мёртвая.
Тави сидел рядом с ней, бледный, с пледом на плечах. Он смотрел на Даррена так пристально, что у меня похолодело сильнее, чем от яда.
Он боялся его.
Не как чужого взрослого.
Как того, кого уже видел в плохом сне.
Марта заметила тоже.
— Милорд, — сказала она резко, обращаясь к Рейнару, — если вы закончили пугать гостя, мне нужна солонка.
— Какая? — спросил Орин.
— Та, что стояла рядом с кружкой миледи. И вся соль со стола. Быстро!
Сивка метнулась, но Орин перехватил её за локоть.
— Не руками.
Он сам взял платок и собрал со стола маленькую серебряную солонку, несколько щепоток просыпанной соли и осколки моей кружки. Всё положил на чистую тарелку.
Марта понюхала соль.
Помрачнела.
Потом коснулась крупинок кончиком ножа.
Соль вспыхнула зелёным.
Не ярко. Тонко. Ядовито.
— Вот, — сказала Марта.
Рейнар резко повернулся.
— Изумрудная?
— Нет. Хуже. Обычную соль пропитали вытяжкой из изумрудного пепла. Чуть-чуть. На вкус почти не поймёшь, если мёд есть. Для обычного человека — горечь и сон. Для драконьей крови — слабость. А для очажной…
Она посмотрела на меня.
— Для очажной что? — спросил Рейнар.
— Сожрёт связь с домом изнутри, если не вывести.
— Вывести как?
— Молоком, углём, солью наоборот, теплом живого очага и тем, что я сейчас вспомню, если мне никто не будет дышать в ухо!
Рейнар сделал шаг назад.
Даже он.
Марта сорвала с полки сумку с травами, распахнула её и начала вытаскивать мешочки один за другим. Руки у неё были быстрые, но не спокойные. Я видела, как дрожит большой палец.
Значит, всё плохо.
— Сивка, молоко. Не из холодного погреба, а свежее, которое для сливок отставили. Пинна, уголь из малого очага, растолочь. Бран, беги в кладовую, пусть эта пыльная зараза даст серую соль.
Сверху, с балки, тут же возмутился Горошина:
— Пыльная зараза слышит!
— Вот и хорошо! Серую соль тащи!
— Жалко!
— Девка помрёт — я тебя в рассол посажу!
— Иду!
Я закашлялась. Не от яда уже. Почти от смеха.
Рейнар наклонился.
— Не смейтесь.
Получилось шепнуть. С трудом, почти беззвучно:
— Поздно… командуете.
Он застыл.
Потом выдохнул так, будто это хриплое слово вернуло ему часть жизни.
— Спорить с вами в таком состоянии бессмысленно?
Я моргнула.
— Разумеется, — сам ответил он. — Как и в любом другом.
Марта влила мне в рот первую горькую смесь.
Я едва не задохнулась.
— Глотайте, — приказала она.
Я хотела сказать что-нибудь злое. Не смогла. Глотнула.
Внутри всё обожгло. Не теплом — отвратительным травяным холодом. Желудок скрутило, перед глазами вспыхнули зелёные пятна. Рейнар удержал меня за плечи, когда тело выгнулось от спазма.
— Марта!
— Не мешайте! Пусть выходит!
Выходило плохо.
Я кашляла, задыхалась, цеплялась пальцами за рукав Рейнара. Его рука легла мне на затылок, удерживая голову. Слишком тёплая. Слишком живая.
И вдруг через эту боль я почувствовала дом.
Грейнхольм был рядом.
Не стенами. Не полом. Не очагом.
Всем собой.
Он стоял вокруг меня, огромный, старый, испуганный. И тянулся ко мне, как больной зверь тянется мордой к ладони, которая уже однажды не ударила.
— Не сейчас, — прошептала я.
Рейнар наклонился ниже.
— Что?
— Дом… тянет…
Марта выругалась.
— Нельзя! Если он начнёт её держать, яд пойдёт глубже. Милорд, скажите своему дому, чтобы отвалил!
Рейнар посмотрел на неё так, будто даже в этот момент не сразу понял, как именно обращаться к дому с таким поручением.
— Грейнхольм, — сказал он.
Тишина.
Пламя в очаге дрогнуло.
— Отступи.
Ничего.
Дом, как и все в нём, плохо слушался приказов, когда боялся.
Я собрала остатки сил.
— Не отступай, — выдохнула я. — Жди.
Пламя стало ровнее.
Марта глянула на меня страшно.
— Вы сейчас умрёте исключительно из упрямства.
— Не… сегодня.
— Да что вы говорите! А я-то думала спросить у вашего расписания.
Вторая смесь была хуже первой.
С молоком, углём и серой солью, которую Горошина принёс лично и швырнул Марте в руки с видом ограбленного дворянина. Пить это было невозможно. Значит, конечно, пришлось.
К середине пытки я уже не понимала, кто вокруг.
Но слышала голоса.
Сивка молилась и всхлипывала.
Пинна шептала: “Она же хорошая, ну пожалуйста…”
Орин отдавал стражникам тихие приказы.
Даррен говорил что-то о недопустимости обвинений без доказательств.
А Рейнар молчал.
Это молчание держало меня крепче любых рук.
Потом жар спал.
Не сразу.
Сначала из пальцев ушло зелёное свечение. Потом язык стал меньше похож на камень. Потом я смогла вдохнуть глубже, и воздух не разрезал грудь.
— Жить будет, — сказала Марта.
В зале кто-то заплакал.
Сивка, наверное.
Или я сама. Проверять не стала.
Рейнар наклонился ко мне.
— Лиара?
— Пирог… жалко, — прошептала я.
Он закрыл глаза.
Марта сказала:
— Если первое, о чём она думает, пирог, значит, точно жить будет.
Меня перенесли в маленькую комнату рядом с кухней, где утром спал Тави. Марту это устраивало: “До моих трав близко, до кухни тоже, а до глупостей, надеюсь, далеко”. Наивная женщина.
