Гдебри - Идов Мартын

Пока не наткнулись на засаду.

На очередной странице на нас обрушился шквал шаблонных фраз. Тяжёлые, унылые, сотканные из липкой паутины деепричастий. Казалось бы — обычный мусор, который можно обойти. Но наработанное чутьё зашевелилось тревогой. Здесь, под этой грудой клише, автор заложил мину — необратимый культурный код, семантическую бомбу, искусно замаскированную под графоманскую пошлость.

Остроумно. Дерзко. Для такого выскочки — даже изящно.

Вот тут-то и пригодились трюки Небигудинова…

- Добреев! Добреев, мать отчизна, отец Родина. – взрезая тишину, просипел второй цирюльник. – Нас качает! Это экскурс!

Да. Я встряхнул головой, пытаясь выгнать из сознания навязчивые образы чужого сюжета, и вновь сосредоточился на погружении.

У некоторых сложных рукописей бывают настолько громоздкие и вычурные тексты, что их значения, по своей природе, создают смысловой вакуум — невидимый барьер. Порой такой, что его преодолеть, кажется, невозможным. Словно сознание уносит в пучину ложных сценариев и вымышленных воспоминаний. Цирюльники называют это «экскурс».

В таких случаях мы принимаем вторую капсулу, иначе дальше — просто не прорваться.

В тот день я был в своей лучшей форме. И потому с горьким стыдом осознал, что допустил ошибку дилетанта. Но мысль эту я загнал в дальний угол. «Разберусь после операции», — как сейчас помню, подумал я.

Ритуал продвигался мучительно, как обмороженные ноги, продирающиеся сквозь густой снег. Несколько раз меня и Небигудинова выбрасывало в экскурсы. Только Ле Гранж держался молодцом — его пальцы порхали над клавишами. Голос, холодный и чёткий, возвращал нас в строй: «На точку. Держите линию».

Чем глубже мы погружались в рукопись, тем яснее прорисовывался образ нашей цели — главного героя, внутри лампы рецептора. В стеклянном брюхе чемоданчика.

Обычно достаточно было пары минут, и внутри — проявлялся персонаж, такой, каким его видел автор и всё, что нам требовалось исправить для его обескураживания. Выхолащивания.

Далее, как говорится, дело техники.

Но не в этот раз.

Образ не возникал. Внутри лампы колыхался туман, меняя оттенки от грязно-серого до ядовито-пурпурного.

- Плохие цвета, - громче, чем требовалось отметил я.

Очертания плавали, не находя формы: то мужской профиль, то женский силуэт, то нечто бесполое и многоногое. Тварь из сна. Поймать суть, понять мотивы, войти в семантику — не получалось. Вообще.

А время сочилось сквозь пальцы. Истекало наше время.

В ход пошла четвёртая порция капсул. Нарушение всех протоколов. Мы знали, что это значит: жуткое, выворачивающее наизнанку похмелье через несколько часов и долгая реабилитация в «комнате реализации».

Или — смерть на месте, если помощь не будет оказана благовременно.

- Ле Гранж, поднажмите, сынок. Мы на грани провала. – у Небигудинова нет особой тяги к драматизации. Но ситуация выходила из-под контроля. И несмотря на возраст, сейчас он говорил с французом как с учеником.

И тут же, сквозь пот, застилающий глаза, бросил на французском: - Dépêchez!

- В это верится с трудом, но произведение…закодировано. Зашифровано. – Не обращая внимания на фамильярность Небигудинова, отстранённо, словно констатируя погоду, картаво произнёс Ле Гранж, не отрываясь от клавиш. - Я обойду шифр. Но потребуется temps.

- Temps? – если шёпотом можно кричать, то Небигудинов сделал это. - Нет у нас temps! Добреева опять затягивает!

И это была правда. Я чувствовал, как стены текста смыкаются вокруг меня, как тяжёлые, мокрые простыни. Голоса товарищей доносились будто из-под толстого слоя воды. Я пытался ухватиться за реальность — за неверный пол, за дрожь в собственных руках, за металлический привкус крови на языке от закушенной губы. Но сюжетные вихри уже обвивали сознание, увлекая в очередной экскурс — на этот раз глубже.

В стеклянной лампе у Ле Гранжа бурлила и клокотала та же аморфная масса. Цвета сдвинулись в спектр, не имеющий названия — нечто между угасающим зелёным и гнилым пурпуром.

Время кончилось. Начиналось что-то другое.

…- далеко же занесло Вас, голубчик. Этак можно остаться не только без суточных, но и без головушки. Может чайку отведаете? На травах. Собирал не я, разумеется. Но лицо - доверенное. Ромашки, ягодки, коренья разные… Успокаивает, на мысли наводит. А может и покажет, где ошибочки допускаете.

- Вот только поглядите - сидите голый, руками затылок держите, довели себя уже до исступления, работой своей. А ведь себя любить надобно. Жалеть.

Божественно-голубая, неестественно яркая высь, раскинулась над бескрайней, абсолютно пустой площадью. В центре которой сидел цирюльник Добреев. Голый. Мелко дрожащий. Он сжался в комок, зажав голову между колен. Прикрывая затылок сцепленными в замок пальцами, будто пытался удержать разум от расползания. Он медленно покачивался и что-то мычал - нечеловеческий звук глубочайшей перегрузки.

А на него смотрели.

Через огромную лупу, края которой терялись в лазурной вышине, на букашку-Добреева взирал карий, испещрённый прожилками глаз. Гигантский. Безразличный, как у энтомолога, изучающего обречённое насекомое на стеклянной пластине. И оттуда же продолжал литься маслянисто-сладкий голос:

– До лекаря мне далеко, как Вам до моего персонажа. Но могу посоветовать… отвергнуть достижение ключевой цели. Подышать алтайским воздухом. Могу билетик достать, - со скидкой. Покамест у меня человечек свой в кассе работает. Иначе не выдержит сердце Ваше. Слышите, что говорю? Не-вы-дер-жит. Покайтесъ. Выдохните. Придите к любимому хобби, людей стригите... Не Ваше это, Добреев. Не Ваше…

Слова вползали в уши, как черви, неся с собой не угрозу, а нечто худшее — убедительную, милосердную правду. И от этого хотелось сдаться. Прямо сейчас. Превратиться в букашку под лупой навсегда. Лишь бы этот голос перестал быть правым.

У цирюльников рукоприкладство запрещено. Кодексом и неписаными правилами. Но в экстренных ситуациях — можно всё.

Из клейкого пузыря ложного повествования меня выдрала звонкая пощёчина Небигудинова. Он смотрел на меня яростно и умоляюще одновременно — словно бил не по лицу, а по стеклянному колпаку, под которым я задыхался. Умоляя прийти в себя и всё исправить.

Мне потребовалось несколько ударов сердца, прежде чем я осознал, что это был не просто экскурс, а настоящая западня. Хорошо спланированная и ожидающая именно нас. Именно меня.

И ровно в тот момент, когда я собирался дать отбой всей операции и свернуться, как уж на сковородке - в грохочущем шуме погружения воздух разорвала картавая, нарочито небрежная фраза Ле Гранжа, ставшая роковой:

- Bienvenue au prologue!

Нас ослепила тьма. Оглушила тишина.

Все исчезло. Осталась только лампа.

Но теперь она была гигантской, заполненной клубящимся туманом, в чреве которого бились и корчились тёмно-фиолетовые молнии. А в центре — фигура. Человек. Зловеще подсвечиваемый этими всполохами.

Лампа росла. Разрасталась вместе с содержимым. Очертания фигуры расплывались, не обретая четкой формы.

Мы с Небигудиновым, парализованные грубой силой перехода, впились в неё глазами, отчаянно выискивая хоть одну зацепку: лацкан пиджака, цвет волос, особенность характера, стиль речи — всё, что могло бы стать ключом.

Туман обнимал фигуру. Ласкал грудь и ноги - обвивая змеёй, заползал под одежду. Зарево молний выхватывало рельеф мускулов под чёрной тканью - но увидеть хотя бы деталь одежды или черту лица никак не удавалось.

Только силуэт. Мужской силуэт.

Когда лампа стала невероятной, закрыв собой весь обзор и нависая над нами, словно угроза природного катаклизма - предвещая только опустошение и смерть - нас настиг звук.

Скрип натянутых стальных канатов.

Будто гигантский мост стонал под ураганом. Но тросов было много, разных толщин, из разного металла. Они звенели, гудели, пели — и эта стальная песнь властно увлекала нас вглубь. В самую сердцевину рукописи. В дебри её неведомого повествования.