Гдебри - Идов Мартын

Гниёт всё, гниют все.

Мир превратился в сосущую, чавкающую дыру. Неспособную остановиться, насытившись нашими страданиями.

- И даже после смерти — мы продолжим путь в её пищеварительном тракте. — Он ненадолго замолк, взглядом прилипнув к лицу погибшего сослуживца, будто ища в нём подтверждения своим словам. - И одному Господу известно, за какие грехи мы заслужили это. Но даже там, на дне, в самой ядовитой сердцевине, откуда тянутся щупальца созданий, противные самой природе нашего мира, — не найти таких, как вы.

Он продолжал говорить, заваливая карьер тяжелыми валунами проповеди.

- Я связан. Клятвами и обетами. И не могу позволить себе даже сожалеть о вашем существовании. Не говоря уж о том, чтобы вершить вашу судьбу.

На то — Его воля.

Но я требую. Чтобы вы оба, сегодня же, покинули мой лагерь. И не запятнали более своей ногой эту святую землю. – На этом он счёл отповедь оконченной. Развернулся и ушёл, не оглядываясь. Жёсткий стук его подошв отбивал эхо не по полу, а прямо в моём сознании, с каждым шагом вбивая в него одно: «Вон. Вон. Вон.»

Мы обменялись с Небигудиновым не понимающими взглядами. Ясно одно: мы катастрофа сюжета. Нам предстоит выяснить — как завершить миссию в рамках новых обстоятельств.

Переполненный тяжёлым пробуждением, болью в теле и омрачающим гостеприимством, Небигудинов с трудом уселся. Спустил ноги на пол и уперся руками в край койки, будто держался за край пропасти.

Глубокое дыхание поднимало его грудную клетку. Он был похож на раненого зверя, попавшего в капкан, который забыли в лесу охотники. Оставленного умирать в одиночестве, медленно и без смысла.

На третий выдох Небигудинов поднял голову. Его лицо застыло в привычной, рабочей маске — суровой, решительной, отсекающей всё лишнее:

- Не раскисай, командир. Разберёмся. – он оценивающе обвёл помещение взглядом. - Местечко дерьмовое очевидно, но где наша не постригала?

Он преобразился. В критических ситуациях драматизм с него сползал, как лишняя кожа, обнажая собранный, последовательный ум. Именно за это его и взяли в цирюльники.

- Надо собрать, что нам известно и построить план действий. А дальше как-нибудь разберёмся, сам знаешь. Не впервой. - Он прислушался к собственному телу, считывая боль как диагностическую карту. – Ты что-то успел разобрать в раскодировке? Сплошной компот. Ни разу такого не видал.

- Да черта лысого. Мужик в тумане. Глаз на небе. И этот голос… с нотациями. – чувство вины и шок от слов священника отступали, оставляя после себя привычное рабочее спокойствие и концентрацию.

Я закинул руки за голову, не торопясь вставать. Пока спешить некуда. Бежать – тем более. Небигудинов прав, надо подумать.

- Экскурс… - задумчиво протянул я.

- Какой глаз, что экскурс? Выкладывай, не говори загадками. -Небигудинов, гримасничая, поднялся. Каждое движение давалось ценой. Он с недоверием осознавал, что болит буквально всё. - Жевали меня, что ли…

- Да вот, из всех заплывов, один оказался, скажем так… необычным. - Я лежал, пожевывая губы, рассматривая щербатый потолок и прокручивал плёнку памяти. Я пытался ничего не упустить и восстановить все до мелочей.

- Там был голос. Говорил: «Не ваше это дело. Идите людей стригите» … засада, очевидно, засада.

- Я как в анекдот попал, Добреев! От твоего бормотания ухи вянут. Ясности ты внёс как муха на газету. Давай чётко по полкам и с самого начала. Какая засада, чье это дело? И причём тут вообще стрижки?! – я будто слышал скрежет его суставов и скрип мышц, когда он плюхнулся на край моей койки, заставив пружины взвыть. Тяжёлая, товарищеская ладонь хлопнула меня по бедру. – Выкладывай.

И я выложил. Подробно. Каждый экскурс. Особенно — последний.

Небигудинов не перебивал. Не ёрничал. Он работал. Каждая странность, каждое непонятное слово для него было не бредом, а уликой. Зацепкой. Ключом.

Он уточнял. Переспрашивал.

А потом выудил из глубин жилетки потрёпанный блокнот и начал фиксировать. Коротко, рублено. Протокол катастрофы.

В данном повествовании Небигудинов был одет точь-в-точь как Шварценеггер в «Хищнике» — если вычесть боевой раскрас и пулемёт.

Чёрный разгрузочный жилет на голое тело, тактические штаны, массивные ботинки. И поскольку фигурой он отнюдь не вышел, смотрелся в этом нелепо и даже комично. Особый шик добавляли прозрачные очки в круглой оправе, подчёркивавшие его вытянутое, худое лицо.

В каждом конкретном óбриве - образ подбирается автоматически под сюжетную линию.

Как это происходит детально пока никто из цирюльников ответить не смог, хотя на эту тему в бюро ведутся диспуты среди теоретиков и проводятся эксперименты среди практиков. Но одно известно наверняка – ритуал перехода не влияет на характер личности погруженных, а только на внешний вид.

Обычно этого достаточно для опытного цирюльника, способного тонко уловить антураж и общую атмосферу произведения. Чтобы не нарушить нить повествования чрезмерно грубым несоответствием линии сюжета, что чревато искажением идеи в ложный диспут и провалом основной миссии.

Хотя бывали случаи, когда таким образом задание выполнялось даже лучше, чем планировалось.

Но это всего лишь исключения, как и во всех правилах. Хорошо не в балетной пачке.

Мой собственный наряд пока оставался скрытым под одеялом и мне только предстояло познакомиться с тем персонажем, которого нарисовала мне рукопись. Пока мой отчёт заносился в протокол блокнота, я, признаюсь честно, не только собирался силами, но и пытался затушить тонкие, синие струйки страха, тлеющего где-то глубоко в лёгких. События последних нескольких часов занесли первую зарубку на стержне моего характера. И, судя по всему, не последнюю.

Я понимал, что глупо тяну время как салага на учебных полигонах, и тем не менее, вставать не торопился. Заминку увидел и Небигудинов, расценив её по-своему:

- Гляди, я уже даже стоять могу. Без боли, командир. – Чтобы подтвердить слова, он поднялся, кряхтя, как старый дед, сжимая челюсти так, что я испугался за целостность его зубов. – Вуаля, бабий вареник. Чисто фокус, курва-пляска. Никто и не заметил. Ни грамма боли, только радость да пятна на рейтузах.

Смех подступил внезапно, как острый нож. Он вскрыл мне горло, и оттуда хлынула толстая, громкая струя хохота.

Небигудинов, осознав свою шутку, искренне поддержал меня, надрываясь, как спелый персик на солнцепёке. Заливая помещение соком смеха.

Возможно, лежащий рядом покойник тоже посмеялся бы нам в тон. А может, потребовал бы проявить уважение к усопшему. Возможно, святой отец, услышав нас с улицы, передумал и сейчас идёт спокойной поступью, чтобы отправить нас на ковёр к Господу.

Кто знает, что вообще происходит в этом странном мире? Но в тот момент мы смеялись от всей души. Чтобы сбросить стресс от перехода и начать действовать. Чтобы снова стать командой, а не двумя перепуганными зверьками в клетке.

Выпустив лишнее напряжение, мы окончательно поняли.

Мы в óбриве.

Пора найти объект. И хорошенечко его опростоволосить.

Аномания.

Первое, что я увидел, выйдя из лазарета под палящие полуденные лучи - как нас двоих со связанными за спиной руками расстреляли у старой кирпичной стены. Пули, оставляя в камне щербатые дыры, разрывали наши тела, проходя насквозь. За ними мелкими брызгами кровь орошала кирпич, насыщая его почти черным, глубоким темно-красным.

Первым упал Небигудинов. Он содрогнулся в немых конвульсиях, пуская изо рта багровые пузыри в тщетной попытке что-то крикнуть. Он кричал и во время выстрелов, но залп полностью поглотил его голос. Из карманов его жилета высыпались на пыль несколько вспомогательных инструментов. Блеснули на солнце и застыли.

Я простоял дольше. На подкошенных, подогнутых внутрь коленях.

Моя голова свободно упала на грудь, мерно покачиваясь в такт всему телу, будто я стоял под водой, а меня колыхало медленное, глубинное течение. В реке смерти.