Гдебри - Идов Мартын

Я мысленно листал все инструкции и протоколы на случай сбоев: «Регламент действий при семантическом сопротивлении текста», «Памятку цирюльника в условиях нарративного коллапса». Ничего. Ни единого слова о том, что делать, если произведение смотрит на тебя в ответ. Даже в теории считалось, что óбрив — это хирургическая операция под анестезией. Пациент-текст спит. Мы оперируем. Всё.

Но здесь пациент не спал. Он ждал нас с скальпелем в руке.

Значит, действовать придется вопреки всем регламентам. Интуитивно, наощупь, в темноте. А это — верный путь к ошибке. И в нашем деле ошибка — это не красная черта на полях. Это — последняя строка в деле.

Я собрался с мыслями, резко и почти болезненно отстранившись от окружающего гротеска. Эти оборванцы, этот святоша с ледяными глазами, вся эта пыльная юдоль — они не существовали. Они были плодом чужого, враждебного воображения. Жалеть их, бояться их, верить им — значит поддаться нарративу, раствориться в нем и сгинуть. Моя задача теперь была проста и страшна: найти того, кто держит перо. Найти автора этого ада.

Я обернулся к Небигудинову. Но заговорил шепотом, губы едва шевелились. В этом мире даже стены могли иметь уши, а персонажи — превратить любое наше неверное слово в приговор. В спусковой крючок для погребального марша.

- Транспорт забираем. Это на тебе. Я вычисляю ключевую точку сюжета, строю маршрут. Сбор через полчаса у грузовика. – тихо сказал я.

Я отстранился, поймал его взгляд — кивок, почти невидимый. Всё понял. Местные «обитатели» пялились на нас пустыми глазами. Пусть пялятся. Пусть их алгоритмы объясняют наше шипение как ветер в разбитых воротах или бред умирающих от жары. Мне было плевать.

Я натянул на лицо лучшую из своих улыбок — ту, что за годы службы научился вырезать из мышц, как из стейка, — и развернулся к солдату Господа.

С абсолютно синюшным правым глазом, кровоподтёком на правом виске и песчаной грязью на голове я хотел оказать обезоруживающий эффект и вступить в откровенный диалог.

Но священник оборвал меня, не успел я проговорить и первое слово. На моих оголённых зубах засвистел воздух из лёгких, горло свело спазмом, а улыбка превратилась в восковую гримасу.

- У вас времени до заката. Вы покинете эту святую землю, чтобы не водилось в ваших извращённых и жестоких умах и навеки исчезнете на страницах этого мира.

Он стелил слова будто великан выкладывал брусчатку гигантскими валунами, утрамбовывая меня тяжестью своего голоса.

- А сейчас пройдём в келью. Я дам тебе чистой воды и настойку для дезинфекции. Возможно, найдутся лекарства. Такой синевы я не видел.

Я молча поплёлся за ним, пытаясь разгадать мотивы этого иссушенного человека. Бог наградил его невероятными дикторскими данными. В реальном мире с такими связками он мог бы читать сводки новостей или озвучивать эпичные трагедии. Здесь же его голос был орудием пытки милосердием.

Мы шли мимо куч оборванцев, прятавших свои несчастные тела в редких тенях двора, будто солнечный свет был для них кислотным дождем. Мысль сверлила мозг: здесь что-то фундаментально не так. Людей здесь было явно больше, чем мог вместить тот костлявый грузовик за один рейс. И где они все живут? Лазарет? Эти руины?

В воздухе висел запах жирной каши — чадящая походная кухня стояла у входа в пристройку, где, видимо, и была его келья. Но объёма котла едва хватило бы на десяток пайков. Эти люди не походили на солдат. Скорее на беженцев, на сброд, зачем-то собранный в одном месте. Военная форма, которая валялась в лазарете, была явно не с них. Чья же?

У каждого рассказа есть подтекст. «Субстрат», как мы называем это в бюро — та базовая реальность, на которой держится фабула. Опытный цирюльник считывает её мгновенно: по деталям, по запахам, по тому, как персонажи избегают определённых тем. Здесь же я тонул в догадках. Всё, с самого проваленного погружения и до видения собственного расстрела, было сплошным диссонансом.

Нить повествования не просто не вязалась. Она была оборвана, и кто-то намеренно спутал все концы.

- Всё это дурно пахнет, Добреев, — пробормотал я, не осознав, что сказал это вслух.

Святой отец отреагировал мгновенно. Замедлил шаг, замер в дверном проёме полубоком, устремив сквозь меня свой прозрачный взгляд.

- Судьбы людей пишутся белилами. Судьбы святых — росчерками чёрных чернил. А участь отродий тьмы... - театральная пауза, в которой я должен был понять, что речь о нас с Небигудиновым, - высекается кровью всех нас. И чем выше зло, тем глубже порезы на плоти человечества. Шире потоки.

Он собрался шагнуть в темноту кельи, но во мне вскипело быстрее, чем я успел поймать себя за руку. Я взорвался ответной тирадой.

- Ты измеряешь людей, их поступки, мир и его законы, ночь, день, свет и тьму, всю пустоту и всю вселенную — всего двумя словами? Добро и зло? Серьёзно? Как избалованный подросток, который видит только крайности! Ты только и твердишь, что есть хорошие и плохие. Хорошие – те, которые нравятся тебе и твоему Богу. Плохие – все остальные?! Так?!

Я почти срывался на крик, не давая войти ему или выйти.

Он слушал меня молча прямо на пороге своего жилища.

– А что ты скажешь насчёт идеи? - моё дыхание стало рваным, горячим. - Того, что движет миллионами людей, заставляя их совершать разные поступки, которые могут быть плохими, но вести к чему-то хорошему? К развитию, ко всеобщему благу, как революции, например? О науке, которая вся пропитана кровью учёных мужей, положивших свои и чужие жизни в экспериментах, ради идеи, ради Великой цели? Они тоже плохие? Те лекарства, которые ты хочешь мне дать – разве не сотни и тысячи людей погибли, пробуя на себе растения, грибы, коренья, выводя разные формулы, чтобы сегодня их можно было превратить в простую таблетку почти от любой болезни? Ты знаешь, что многие пытки, казни и жёсткое обращение с животными и человеком позволили создать уникальные методы лечения и операций?! Это тоже зло? Пусть лучше все подыхают, потому что так угодно твоему богу?

Я уже орал во всю глотку. Изо рта летели брызги слюны, в висках пульсировал жаркий гнев.

— Ты вообще представляешь, сколько зла вырастает из благих намерений?! Сколько книг, добрых и светлых, ведут к распаду общества, а их авторы и понятия не имели, что творят?! Сколько хороших людей погибло, чтобы спасти других?! Ты ничего не знаешь! Всё, что ты о себе думаешь — ложь!

Я развернулся, чтобы уйти.

Скандал был окончен. Я испытал дикое, почти физическое облегчение — словно вскрыл гнойник. В тот момент мне казалось: для миссии это ошибка, но для меня — единственная правда.

На дальней площадке, вросший в бетон у грузовика, стоял Небигудинов. Он боялся пошевелиться, не зная, как реагировать, и бешено прогнозировал варианты развития событий.

Весь задний двор лазарета провалился в невесомость. Потерял притяжение, сопротивление, смысл.

Он — замер.

Но священник, не дав мне сделать и шага, пророкотал в опьяневшей тишине. Его голос был похож на гребень цунами — тихий и неумолимый — перед тем, как смести с лица земли город, уже павший ниц в его тени:

- У меня тоже есть вопрос.

Эти слова врезались в мой позвоночник как кипящий холодом обломок айсберга. Он выжег всю ярость, весь накал, оставив после себя звонкую пустоту.

- И какой же? – спросил я механически, стоя спиной к этому загадочному человеку. Глазами я упёрся в то место, где в меня разряжала ружья дюжина солдат.

- Какую Идею преследуешь ты?

Мне остро захотелось обернуться и посмотреть в это сухое бесстрастное лицо. Я готов был поклясться карьерой цирюльника, что в этот момент священник улыбался. Холодная улыбка, как трещина на фарфоровой маске. Но я не пошевелился. И даже когда он скрылся в келье и вышел оттуда чем-то побрякивая, я продолжил стоять, вперившись в пустую точку этого нелепого дворика, летящего в нарративном вакууме, окружённого дурацким бессмысленным забором.