Гдебри - Идов Мартын

Солнце беспощадно напекало блестящие спинки исхудавших мух, норовя высушить их прямо в полёте. Бродяги манекенами прятались в тени стены и деревьев, словно расставленные режиссером-дилетантом. Небигудинов у грузовика с фальшивым интересом изучал узоры пыли на своих ботинках, словно мог разглядеть грязь под ногтями на ногах и грунт, на котором стоит.

Священник, жилистый старый солдат, с глазами, чей скорбный лёд невозможно растопить ни пылом страсти, ни лучом паяльной лампы, а по морщинам на лице можно сосчитать отпетых и похороненных им людей, взял меня за ладонь своей одеревеневшей рукой и вложил туда что-то прохладное, твёрдое и странное на ощупь.

Я посмотрел не сразу, а лишь когда он ушел, минутой после. Я был прикован к этой Святой Земле телом и духом. И его вопросом.

На ладони лежали ключи от грузовика. Старые, маслянистые на ощупь, пахли соляркой и железом. Инструмент побега. Плата за изгнание.

Я поплёлся к Небигудинову, ноги будто налились свинцом от тишины, которая теперь гудела в ушах громче любого крика. А сзади, из темноты кельи, накатило предупреждение и догнало нас уже у ворот:

- К закату вы должны покинуть эту святую землю.

Фраза повисла в воздухе не угрозой, а констатацией. Законом этого мира, против которого не попрёшь. Как гравитация. Как сюжетная дуга.

Куда-нипуть.

Грузовик дребезжал каждой заклёпкой, каждой расшатанной деталью. Двигатель надрывался истошным, сухим рыком, стуча кулаками изнутри по капоту, словно умоляя о пощаде. О передышке. Машина захлёбывалась дизелем и выплёвывала его обратно густыми клубами чёрного дыма. Она напоминала астматичного старика, который курит вонючую папиросу, запивая её горючим пойлом прямо из горла канистры. Я почти физически чувствовал, как солярка стекает по его спутанной бороде, отвратительно пачкая застиранную рубаху и болотные брюки, а из задымлённого рта хрипят нечленораздельные звуки, густо замешанные на похабной брани.

Нас трясло и швыряло на ухабах с такой свирепой силой, что я уже несколько раз полноценно бился головой о низкий потолок кабины. В итоге пришлось ехать в полусогнутом состоянии, постоянно держа спину в пружинящем напряжении, — иначе следующий удар мог запросто проломить череп или свернуть шею.

Брашер Небигудинов взял на себя роль водителя — за что я был ему безмерно благодарен. Управлять этим адским экипажем у меня сейчас не хватило бы ни сил, ни духа. Он подпрыгивал на сиденье, как на батуте, обеими руками впиваясь в руль. Тот был тонким, металлическим и до нелепости огромным — точь-в-точь штурвал какого-нибудь ржавого речного буксира, обмотанный для верности в несколько слоёв синей изолентой.

Приборной панели как таковой не существовало. Прямо из перегородки, кое-как отделявшей нас от пылающего нутра двигателя, торчали кривые пальцы рычагов и реле непонятного назначения. А рукоять коробки передач и вовсе напоминала перевёрнутый и изрядно погнутый половник, воткнутый в пол для издевательства.

С горькой долей юмора я подумал, что Небигудинов сейчас похож на упрямого краба, вцепившегося клешнями в бешеную механическую лошадь, которая так и норовит сбросить седока. Как точнее обозначить эту поездку — я не знал. «Комфортной» было явно не то слово. Может, «безудержной»? Или «лихой»? Скорее, «предсмертной».

В таком сумасшедшем, сбивающем дух ритме мы неслись уже около часа. Дорога — точнее, её подобие — вилась по холмистой, выжженной местности. Изредка мелькали проплешины лысых кустов, утыканных острыми, как шипы нарративного саботажа, ветками.

Деревьев не встречалось вовсе. Ландшафт представлял собой унылую помесь пустыни и опаленной степи, покрытую редкой, колючей травой желтоватого оттенка — точь-в-точь недельная щетина на лице алкоголика. Изредка попадались остовы разрушенных построек неясного назначения, изъеденные ветром и прокалённые солнцем до цвета костей.

Но главное — куда ни глянь, вплоть до самого горизонта, земля была усыпана плоскими плитами. Они лежали плашмя, вросшие в почву, и блестели под солнцем, как алмазный панцирь. Словно чешуя гигантских драконов, окаменевшая и разбросанная в беспорядке. Издалека они могли сойти то ли за зеркала, то ли за отполированные до ослепительного лоска металлические пластины. Зеркала, отражающие только небо и пустоту.

Их было не так много, чтобы назвать это россыпью, но достаточно, чтобы пейзаж от них менялся — становился неестественным, нарочитым. Местами плиты сбивались в скопления и слепили глаза ярче, возможно, из-за размеров или угла наклона. Но что страннее всего — ни одна не лежала вплотную к дороге.

Они держались на почтительном расстоянии, будто дикие животные, опасающиеся асфальта и шума машин. Если бы здесь вообще был хоть какой-то шум, кроме нашего.

Я поглядывал в полуоткрытое окно и отстранённо раздумывал о корне их происхождения. И об оставленном позади лазарете. О вопросе, который вертелся на языке, но не находил ответа.

Мы ехали по трассе одни. Не встретили ни одной живой души, ни намёка на движение. Только искрящаяся пустошь, только гул нашего грузовика, разбивающий тишину этого чужого произведения. И мы в нём — главные герои без сценария, мчащиеся на дребезжащей рухляди в неизвестном направлении.

Бежим неизвестно от чего. И неизвестно куда.

Постепенно мои мысли забрели в дебри пространных рассуждений о нашем пути здесь.

Поиск цели — привычный сюжет множества историй. Но для цирюльника это не занимательное путешествие по извилистым тропам литературных вымыслов, а работа. Серьёзная и смертельно опасная. Она вся — сплошная ловушка, начинённая рисками, как динамит нитроглицерином. А искусная рука автора лишь инкрустирует её сюжетными поворотами, часто ведущими не к счастливой развязке, а к гибели.

Именно поэтому в Бюро каждую миссию готовят с дотошностью похоронной команды, снаряжая бойцов в óбрив как в последний путь. Собирая досье на каждую метафору и сканируя Идею произведения до самого ядра… Вот только в нашем случае всё пошло под откос с самого начала. И этот провал заставлял меня снова и снова препарировать события последних суток, выискивая тонкие, почти невидимые нити причинно-следственных связей. Они могли бы, как хлебные крошки Гензеля и Гретель, привести меня к источнику загадки — которая, я всё больше чувствовал, станет для нас роковой.

Последние пару километров дорога превратилась в адское полотно. Покрытие исчезло, остались лишь выбоины да бугры. Брашеру приходилось лихорадочно вертеть рулём, уворачиваясь от ям, больше похожих на кратеры. Нас швыряло по кабине, как шмелей в стеклянной банке.

Перед тем, как меня ударило о потолок кабины всей спиной — отбив хребет так, что в глазах потемнело, — Небигудинов сдавленно выругался:

- Какого херувима!

Он круто вывернул руль и ударил по тормозам. Левые колёса провалились в глубокую яму, и мы оба подлетели, как детишки на батуте. На миг повисли в воздухе — а потом мир рухнул вниз.

Брашеру повезло меньше, я отчётливо услышал хруст его шейных позвонков.

Несколько раз дёрнувшись и радостно хрюкнув на прощание, грузовик заглох. Под капотом что-то заскворчало, засвистело — тонко и жалостливо, словно мотор пытался насвистывать то ли колыбельную, то ли погребальный марш своими клапанами.

На лобовом стекле напротив моего сиденья расцвела небольшая, изящная розочка трещин. В самом её центре алело кровавое пятнышко — отпечаток моего лба.

Небигудинов встретил резкое торможение грудью о стальной руль. Его дыхание стало сиплым, сбивчивым, каждый вдох давался с хрипом. На груди, без сомнения, расцветет тёмно-бордовая гематома. А возможно, пострадали и рёбра — этот звук был слишком мягким и глухим для чего-то хорошего.

Некоторое время мы сидели в оглушающем шоке, приходя в себя, под щелчки и постукивания перегретого грузовика. Потерев ушибленное место, я обнаружил кровь на пальцах. Пришлось вытирать её рукавом белой рубашки со лба. На её некогда кипенной манжете, а сейчас запыленной и уже засаленной, осталось бордовое пятно отдаленно похожее на комету с растрёпанным хвостом.